Глава 11
Бал у дона Ли начался ровно в восемь. Особняк на холме горел огнями, и в его окнах отражались сотни свечей, сотни лиц, сотни жизней, которые собрались здесь, чтобы пить, танцевать, лгать и делать вид, что завтра не наступит. Машины подъезжали одна за другой — чёрные, блестящие, с тонированными стёклами, из которых выходили мужчины в идеальных костюмах и женщины в платьях, стоивших больше, чем чья-то жизнь.
Хиллер стоял у входа, на верхней ступени лестницы, и сканировал толпу. Его руки были пусты, но он знал — достаточно одного движения, чтобы в них оказался пистолет. Рядом, чуть позади, застыл Тэ О. На нём был чёрный костюм, который сидел идеально, и только по глазам можно было понять — он не здесь. Он там, где может быть опасность.
— Видишь кого-нибудь? — спросил Тэ О, не поворачивая головы.
— Всех, — ответил Хиллер. — И никого.
— Это плохо.
— Это бал, — Хиллер усмехнулся. — Здесь всегда так. Красивые люди, красивые улыбки, красивая смерть за углом.
Они замолчали. Внизу, в огромном зале с мраморными колоннами и хрустальными люстрами, играла музыка. Скрипки, виолончели, рояль — всё, что нужно, чтобы создать иллюзию, что здесь не пахнет кровью.
Дон Ли стоял в центре зала, окружённый своими людьми. Он был стар, сед, но его глаза смотрели цепко, как у ястреба. В руке — бокал с вином, на пальце — перстень, который носил ещё его отец, а до него — дед. История. Власть. Кровь.
— Мой сын, — сказал он, и голос его разнёсся по залу, заставив музыку стихнуть. — Ли Минхо. Наследник.
Минхо стоял рядом с отцом, в белом костюме, с идеальной осанкой и пустым взглядом. Он смотрел на людей, которые кланялись ему, улыбались, желали счастья, и думал о том, что все они умрут. Или он. Или кто-то другой. Здесь всегда кто-то умирал.
— Наследник, — повторил дон Ли, и в его голосе была гордость. — Моя кровь. Моя надежда. Мой страх.
Минхо не ответил. Он смотрел в толпу, искал одно лицо. Нашёл. Феликс стоял у колонны, рядом с Тэ О, и смотрел на него. Их взгляды встретились, и Минхо почувствовал, как что-то внутри него сжимается. Не боль. То, что осталось от боли. Память.
— Твой тост, — сказал отец, протягивая бокал.
Минхо взял. Поднял над головой. Толпа замерла.
— За тех, кто жив, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным. — И за тех, кто умрёт. Завтра. Или сегодня. Какая разница?
Он выпил. Толпа зааплодировала, заулыбалась, зашепталась. А Минхо поставил бокал и вышел из круга. Ему нужно было дышать.
---
В туалете на втором этаже было тихо. Мрамор, золото, зеркала, в которых отражались чужие лица. Сынмин вошёл первым, проверил кабинки — пусто. Потом зашёл Ли Ран. На нём был красный пиджак, который делал его похожим на пламя, и он знал это. Знал, что на него смотрят. Знал, что его хотят. Знал, что он опасен.
— Ты позвал, — сказал Ли Ран, закрывая дверь на щеколду.
— Позвал, — Сынмин стоял у раковины, сжимая в руках край мрамора. — Я не могу больше притворяться.
— Притворяться?
— Что мы просто друзья. Что я не смотрю на тебя, когда ты не видишь. Что я не хочу…
Он не договорил. Ли Ран подошёл, взял его за подбородок, заставил поднять голову. Их глаза встретились.
— Чего ты хочешь? — спросил Ли Ран, и голос его был тихим, опасным.
— Тебя, — выдохнул Сынмин. — Хочу тебя. С первого дня. Когда ты поправил мой шарф. Когда сидел со мной на скамейке. Когда смотрел на меня так, будто я — единственный человек в этом мире.
— Ты и есть единственный, — Ли Ран провёл большим пальцем по его губам. — Я ждал тысячу лет, чтобы найти того, кто не боится. Ты не боишься?
— Боюсь, — Сынмин сглотнул. — Но это не важно.
— А что важно?
— Ты, — Сынмин схватил его за воротник, притянул к себе. — Ты, ты, ты.
Он поцеловал его. Жёстко, жадно, как будто боялся, что это в последний раз. Ли Ран ответил, прижал его к стене, впился пальцами в бёдра, в талию, в плечи. Мрамор был холодным, но они не чувствовали. Только губы, только язык, только зубы, которые кусали, оставляя следы.
— Я люблю тебя, — прошептал Сынмин, отрываясь от его губ. — Я думал, что это пройдёт. Что это просто… не знаю. Что это пройдёт. Не прошло.
— Не пройдёт, — Ли Ран провёл губами по его шее, по ключице, по вороту рубашки. — Я ждал тысячу лет. Ты думаешь, я отпущу?
— Не отпускай, — Сынмин зарылся пальцами в его волосы. — Никогда.
Они целовались в полумраке туалета, и музыка доносилась из зала приглушённой, чужой. Где-то там люди пили, танцевали, лгали. А здесь, в этой маленькой комнате, пахло мылом и страстью. И было тихо. Только дыхание, только шёпот, только кожа к коже.
— Твой отец, — сказал Ли Ран, когда они отстранились. — Он узнает.
— Ему всё равно, — Сынмин усмехнулся. — Главное, чтобы я был счастлив.
— Ты счастлив?
— С тобой — да, — Сынмин взял его за руку, переплёл пальцы. — А ты?
— Я не знал, что такое счастье, — честно ответил Ли Ран. — Думал, что это месть. Или власть. Или одиночество. А это… это ты.
Они стояли, прижавшись друг к другу, и смотрели в зеркало. Два отражения. Две жизни. Одна любовь.
— Нам нужно вернуться, — сказал Сынмин.
— Знаю, — Ли Ран поцеловал его в висок. — Но я хочу запомнить это. Эту минуту. Эту тишину. Тебя.
— Запомни, — Сынмин улыбнулся. — Я никуда не денусь.
Они поправили одежду, вышли. В коридоре было пусто. Только где-то внизу играла музыка, и кто-то смеялся, и кто-то плакал. Жизнь. Чужая, но их.
---
В зале было душно. Хиллер стоял у колонны, сжимая в руке бокал с водой, и следил за каждым входом, каждым выходом, каждым гостем. Рядом Тэ О молчал, но его глаза двигались так же быстро, как у Хиллера.
— Они вернулись, — сказал Тэ О, кивнув в сторону лестницы.
Хиллер посмотрел. Сынмин и Ли Ран спускались вместе, их руки почти касались, но не касались. Только взгляды. Те, кто знает, всегда видят.
— Хорошо, — сказал Хиллер. — Хоть кто-то здесь счастлив.
— А мы? — спросил Тэ О.
— Мы будем, — Хиллер посмотрел на него. — Когда вернёмся.
— Ты веришь, что вернёмся?
— Должен, — Хиллер отпил воду. — Иначе зачем всё это?
Они замолчали. В центре зала дон Ли поднял бокал, и музыка стихла.
— Мои друзья, — сказал он. — Моя семья. Мои враги. Сегодня мы пьём за то, что у нас есть. Завтра мы будем пить за то, что потеряли. Но сегодня… сегодня мы живём.
Толпа зааплодировала. Хиллер и Тэ О переглянулись. В этом мире сегодня могли умереть. Но сегодня они были живы. И этого было достаточно.
---
Минхо стоял у окна, смотрел на сад, где горели фонари, и чувствовал, как кто-то подходит. Не обернулся. Знал.
— Ты не пьёшь, — сказал Феликс.
— Не хочу, — Минхо повернулся. — Здесь вино горькое.
— А там? — Феликс кивнул в сторону их мира.
— Там сладкое, — Минхо усмехнулся. — Там всё сладкое.
Они стояли рядом, не касаясь. Феликс смотрел на зал, где танцевали люди, где Сынмин и Ли Ран украдкой касались друг друга, где Хёнджин пил шампанское и делал вид, что ему весело, где Чанбин спорил с Бан Чаном о чём-то, а Джисон и Чонин сидели в углу и смотрели на всех.
— Они счастливы, — сказал Феликс, глядя на Сынмина и Ли Рана.
— Пусть, — ответил Минхо. — Кто-то должен быть.
— А мы?
— Мы будем, — Минхо посмотрел на него. — Когда-нибудь.
— Ты веришь?
— Я надеюсь, — Минхо убрал руки в карманы. — Это всё, что у меня есть.
Они стояли у окна, и музыка играла, и люди танцевали, и в этом безумии было что-то красивое. Жизнь, которая не принадлежала им. Но они были в ней. И это было главным.
— Тэ О ждёт тебя, — сказал Минхо.
— Знаю, — Феликс посмотрел на него. — А ты?
— Я подожду, — Минхо усмехнулся. — Я научился.
Феликс хотел ответить, но в этот момент музыка стихла, и дон Ли поднял руку.
— Мой сын, — сказал он. — Мой наследник. Моя гордость. Пусть сегодня он будет счастлив. Пусть завтра он будет жив. А послезавтра… послезавтра будет новый день.
Толпа зааплодировала. Минхо кивнул отцу, и в этом кивке было что-то, что заставило Феликса улыбнуться. Не холод. Не сталь. Принятие.
— Иди, — сказал Феликс. — Твои люди ждут.
— Мои люди, — повторил Минхо. — А ты?
— Я буду здесь, — Феликс шагнул назад. — Ждать.
Минхо кивнул и пошёл в центр зала, туда, где его ждала жизнь, которая не была его. А Феликс смотрел ему вслед и чувствовал, как что-то внутри него меняется. Не ломается. Не рушится. Просто становится другим.
— Ты в порядке? — голос Тэ О раздался сзади.
— В порядке, — Феликс повернулся к нему. — Просто смотрю.
— На что?
— На жизнь, — Феликс взял его за руку. — Чужую. Но красивую.
Они стояли у колонны, и музыка играла, и люди танцевали, и в этом безумии было что-то, что делало их сильнее. Потому что они были вместе. И это было главным.
А в туалете на втором этаже, где ещё не выветрился запах духов и страсти, на мраморной столешнице осталась забытая красная помада. И два следа от губ. Навсегда.