Глава 8
Цитата:
«Я не умею прощать, — сказал он. — Я умею только отпускать. И иногда это единственный способ остаться человеком»
---
Ночь опустилась на город тяжёлым, свинцовым одеялом. Фонари на набережной горели тускло, отражаясь в лужах жёлтыми разводами, и ветер гнал по асфальту мокрые листья, заставляя их кружиться в медленном, умирающем танце.
Минхо и Феликс шли по набережной молча. Расстояние между ними было ровно в полшага — достаточно близко, чтобы чувствовать чужое тепло, и достаточно далеко, чтобы не касаться. Дождь кончился, но воздух всё ещё был влажным, и от этого казалось, что каждый звук становится громче, каждое слово — тяжелее.
— Ты замёрз, — сказал Минхо, глядя, как Феликс ёжится в тонкой куртке.
— Нормально.
— Врёшь.
— Да, — Феликс усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Замёрз. Но это не важно.
Они остановились у парапета. Вода в реке была тёмной, почти чёрной, и только редкие огни отражались в ней дрожащими пятнами.
— Феликс, — Минхо повернулся к нему. — Нам нужно поговорить.
— Я знаю.
— Я не о художнике. Не о том, что происходит в городе. Я о нас.
Феликс молчал. Он смотрел на воду, и в его глазах отражались огни, но взгляд был пустым. Усталым. Тем самым, который Минхо запомнил навсегда — с той ночи, когда его рука оставила след на чужом лице.
— Я не готов, — сказал Феликс, и голос его был тихим, но твёрдым. — Не сейчас.
— Я не прошу сразу, — Минхо сделал шаг ближе, но не коснулся. — Я прошу… дать мне шанс.
— Ты не понимаешь, — Феликс повернулся к нему, и в его глазах было что-то, что заставило Минхо забыть, как дышать. — Дело не в тебе. Не только в тебе. Я… я не могу. Каждый раз, когда ты подходишь близко, я вспоминаю. Твои руки на моём теле. Твой голос, который говорит, что я не могу уйти. Твои глаза, когда ты… — он замолчал, провёл рукой по лицу. — Я помню всё. До сих пор.
— Я знаю, — Минхо опустил голову. — Я помню тоже. Каждую секунду. Каждое слово. Каждое движение. Я знаю, что не заслуживаю прощения. Но я хочу попробовать. По-другому.
— А если не получится? — Феликс посмотрел ему в глаза. — Если ты снова начнёшь контролировать? Если я снова стану твоей вещью?
— Не станешь, — Минхо поднял руку, и Феликс на секунду напрягся, но Минхо не коснулся его. Он просто держал руку в воздухе, давая выбор. — Я не хочу владеть тобой. Я хочу быть рядом. Если ты позволишь.
Феликс смотрел на его руку. На пальцы, которые когда-то держали пистолет, ножи, чужие жизни. На ладонь, которая ударила его. На ту же самую руку, которая держала его, когда он плакал, которая гладила его волосы, которая сжимала его пальцы в ту ночь на крыше.
— Я не могу, — сказал он, и голос его дрогнул. — Не сейчас. Может быть, когда-нибудь. Но не сейчас.
Он сделал шаг назад, и расстояние между ними стало чуть больше.
— Ты уходишь? — спросил Минхо.
— Я иду к Тэ О, — ответил Феликс. — Мы должны обсудить план. Завтра. Вместе.
— Хорошо, — Минхо опустил руку. — Иди.
Феликс повернулся, сделал несколько шагов, но остановился.
— Минхо, — сказал он, не оборачиваясь. — Я не говорю «никогда». Я говорю «не сейчас». Понимаешь разницу?
— Понимаю, — ответил Минхо. — Я подожду.
Феликс кивнул и пошёл дальше. Его фигура становилась всё меньше, пока не растворилась в темноте набережной.
Минхо остался один. Он стоял у парапета, смотрел на воду, и в груди у него было пусто. Не больно. Не холодно. Пусто.
— Непросто, да? — голос раздался сзади.
Минхо обернулся. Хиллер стоял в трёх метрах, прислонившись к фонарному столбу. На нём была всё та же чёрная куртка, кепка, очки, которые он снял, чтобы протереть.
— Ты следил за мной? — спросил Минхо.
— Я следил за художником, — Хиллер пожал плечами. — А нашёл тебя. Совпадение.
— Не верю в совпадения.
— И правильно, — Хиллер подошёл ближе, встал рядом. — Я тоже не верю. Особенно после всего, что случилось.
Они помолчали. Ветер стих, и тишина стала почти полной.
— Он ушёл, — сказал Минхо.
— Я видел.
— Он сказал, что не готов.
— А ты готов? — спросил Хиллер.
Минхо усмехнулся. Усмешка вышла горькой.
— Я не знаю, что значит быть готовым. Я вообще не знаю, что значит быть человеком. Я был героем. Я был местью. Я был тем, кого нарисовали. А человеком… человеком меня не научил никто.
— Никто не учит, — Хиллер смотрел на воду. — Этому нельзя научиться из книг или дорам. Этому можно только… научиться. Самому.
— И как?
— Я не знаю, — честно ответил Хиллер. — Я сам учусь. Каждый день. Но знаешь, что я понял?
— Что?
— Что быть человеком — это не значит быть идеальным. Это значит — ошибаться. Просить прощения. Меняться. — Он повернулся к Минхо. — Ты изменился. Я вижу. И он видит. Просто ему нужно время.
— А если он не вернётся?
— Тогда ты будешь жить дальше, — Хиллер пожал плечами. — Как все люди. Не умирать из-за того, что кто-то ушёл. Не зацикливаться. Просто… жить.
— Ты говоришь как психолог.
— Я смотрел дорамы, — Хиллер усмехнулся. — В них много мудрых мыслей. И красивых курток.
Минхо рассмеялся. Впервые за этот вечер — по-настоящему, не сквозь зубы, не через силу.
— Спасибо, — сказал он.
— Не за что, — Хиллер надел очки. — Теперь иди. Твои друзья, наверное, уже заждались.
— А ты?
— А я… я пойду проверю, что там Аджумма нашла. И, может быть, съем кимбап. Она сегодня обещала приготовить.
— Удачи.
— И тебе, — Хиллер развернулся и пошёл в сторону парковки. — И помни: время лечит. Не сразу. Но лечит.
Минхо смотрел ему вслед, и в груди у него, в той самой пустоте, начало прорастать что-то маленькое, тёплое. Не надежда. Просто — жизнь.
---
Бан Чан ждал у машины, когда Хиллер вышел на парковку. Он стоял, прислонившись к капоту, и его лицо было серьёзным, но в глазах мелькало что-то, что Хиллер не мог прочитать.
— Вы долго, — сказал Бан Чан.
— Разговаривали, — Хиллер подошёл ближе. — Всё в порядке.
— Я видел, как Феликс-сси ушёл. И как Минхо-сси остался один. — Бан Чан помолчал. — Он сильный. Но иногда сильным тоже нужна поддержка.
— Вы хороший друг, — сказал Хиллер.
— Я его телохранитель, — поправил Бан Чан. — И друг. Да.
Они замолчали. Хиллер смотрел на этого человека — высокого, широкоплечего, с лицом, которое, казалось, никогда не выражало эмоций. И вдруг понял, что Бан Чан смотрит на него не как на незнакомца. Как на того, кого он знал.
— Слушайте, — сказал Бан Чан, и голос его дрогнул. — Я понимаю, что это, наверное, странно… но я…
— Что? — спросил Хиллер.
— Я смотрел вашу дораму. «Хиллер». — Бан Чан покраснел. — Не один раз. Много раз. И я… я не могу поверить, что стою здесь и разговариваю с вами. Живым. Настоящим.
— Я настоящий, — Хиллер усмехнулся. — Насколько это возможно.
— Вы — герой, — Бан Чан сделал шаг вперёд, и его глаза блестели. — Вы спасали людей, рисковали собой, искали правду. Я… я хотел быть как вы.
— Не надо быть как я, — Хиллер покачал головой. — Будьте собой. Это сложнее. Но лучше.
— Я знаю, — Бан Чан сглотнул. — Просто… можно я… можно я вас обниму?
Хиллер опешил. Он смотрел на этого большого, серьёзного мужчину, который стоял перед ним, покрасневший до корней волос, и сжимал кулаки, чтобы не выдать волнения. И в его глазах было столько искреннего, детского восторга, что Хиллер не смог отказать.
— Давайте, — сказал он, раскрывая руки.
Бан Чан шагнул вперёд и обнял его. Крепко, по-настоящему, как обнимают старого друга, которого не видели сто лет. Хиллер почувствовал, как его собственное напряжение уходит, как в груди разливается тепло — не от объятий, от того, что этот человек, который был просто персонажем на экране, стал реальным. И этот момент был настоящим.
— Спасибо, — сказал Бан Чан, отстраняясь. — За всё. За то, что вы есть.
— Я не один, — ответил Хиллер. — Есть ещё Аджумма. И теперь… вы.
Бан Чан кивнул, и в его глазах блеснули слёзы — мужские, скупые, которые он сдерживал изо всех сил.
— Мы найдём художника, — сказал он. — И остановим его.
— Обязательно, — Хиллер похлопал его по плечу. — А теперь идите. Ваш босс, наверное, уже заждался.
— Да, — Бан Чан вытер глаза, усмехнулся. — Он всегда ждёт. Это его главная проблема.
Он развернулся и пошёл к машине. Хиллер смотрел ему вслед, и в груди у него было странное, тёплое чувство. Не пустота. Что-то, что он не чувствовал очень давно. Надежда.
---
В доме Тэ О горел свет.
Феликс сидел на кухне, сжимая в руках чашку с чаем, и смотрел в одну точку. Тэ О стоял у плиты, варил суп, и запах кимчи и чеснока наполнял комнату, делая её почти уютной.
— Ты не ел, — сказал Тэ О, не оборачиваясь.
— Не хочется.
— Всё равно поешь, — он поставил перед Феликсом тарелку. — Ты дрожишь.
— Это не от холода.
— Знаю.
Тэ О сел напротив, и они ели молча. Суп был горячим, наваристым, и Феликс чувствовал, как тепло разливается по телу, как напряжение постепенно уходит.
— Он просил дать ему шанс, — сказал Феликс, отодвигая тарелку.
— А ты?
— Я сказал, что не готов.
— И правильно, — Тэ О налил себе чай. — Ты не готов. И он должен это понять.
— Он понял. Он сказал, что будет ждать.
— Будет, — Тэ О кивнул. — Он изменился. Я вижу.
— А я боюсь, — Феликс сжал чашку. — Боюсь, что если дам ему шанс, всё повторится. Что я снова стану его вещью. Что он снова начнёт контролировать.
— Не начнёт, — Тэ О посмотрел на него, и в его глазах была такая уверенность, что Феликс на секунду поверил. — Он помнит. Каждую секунду. Как ты. Это не даст ему повторить ошибки.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я тоже помню, — Тэ О поставил чашку. — Я помню, как убивал. Как думал, что это правильно. Как ненавидел себя за это. И я не хочу возвращаться к тому, кем был. Он тоже не хочет.
Феликс молчал. Он смотрел на Тэ О — на спокойное лицо, на руки, которые когда-то держали нож, а теперь держали чашку с чаем. И думал о том, что люди меняются. Не сразу. Не легко. Но меняются.
— Спасибо, — сказал он.
— За что?
— За то, что ты есть. За то, что не требуешь. За то, что просто… рядом.
— Я всегда буду рядом, — Тэ О улыбнулся. — Если ты позволишь.
— Позволю, — Феликс откинулся на спинку стула, и впервые за этот вечер почувствовал, что может дышать. — Пока.
— Хватит и пока, — ответил Тэ О.
Они сидели на кухне, пили чай, и за окном уже светало. Город просыпался, и в этом пробуждении было что-то новое, чистое. Как будто после долгой ночи наконец наступило утро.
А в машине, которая ехала по пустому шоссе, Бан Чан смотрел на спящего Минхо и думал о том, что этот человек, который когда-то был героем комикса, теперь учится быть просто человеком. И, может быть, это самая сложная роль. И самая важная.
В наушнике зашипело, и голос Аджуммы разбудил тишину:
— Я нашла его. Художника. Он там, где всё началось. В мастерской. Он ждёт.
— Мы будем, — сказал Бан Чан, глядя на дорогу. — Мы обязательно будем.
Он посмотрел на Минхо, который спал, уткнувшись лицом в стекло, и подумал, что этот человек, возможно, единственный, кто может закончить эту историю. Не так, как задумал художник. А так, как должно быть.
Потому что у каждой истории есть право на свой финал. Даже если автор решил иначе.