Миллиметр до солнца

Подъезд встретил нас привычным запахом сырости и хлорки, который сейчас отозвался в моей голове глухим, грязно-серым гулом. Ступеньки казались бесконечными клавишами пианино, каждая из которых издавала свой плоский, бесцветный звук. Я старался смотреть только на затылок Феликса — его волосы всё еще горели мягким золотом, работая для меня единственным ориентиром в этом сенсорном шторме.

Как только дверь моей квартиры захлопнулась, отсекая шум улицы, мир вокруг наконец-то начал «остывать». Я прислонился лбом к прохладному зеркалу в прихожей.

— Тишина... — выдохнул я. — Ликс, скажи что-нибудь тихо. Просто проверю громкость цвета.

— Мы дома, Хёнджин, — шепнул он.

Его слова проплыли перед глазами нежным прозрачно-голубым дымом. Это не ударило по нервам, а наоборот — принесло долгожданное облегчение. Синестезия затихала, оставляя после себя лишь легкое покалывание на кончиках пальцев и обостренное восприятие пространства.

— Иди на кухню, я сейчас поставлю чай, — я стянул куртку, чувствуя, как мышцы плеч наконец расслабляются.

Я прошел в комнату, чтобы бросить телефон на стол, и в этот момент экран вспыхнул. Короткое вибровыделение отозвалось в моем мозгу резким, неприятным вкусом меди на языке. Я поморщился и взял аппарат в руки.

От: Отец

«Хёнджин, не забудь: завтра в 10:00 у тебя встреча с профессором из академии архитектуры. Портфолио с чертежами должно быть готово. Хватит тратить время на свои „картинки", пора думать о реальной карьере. Жду подтверждения».

Мир вокруг мгновенно потускнел. Вся та охра, весь ультрамарин и золото, которые принес с собой Феликс, будто смыло ледяным дождем. Сообщение от отца всегда ощущалось одинаково — как стальной ошейник, который затягивается всё туже, напоминая, что мое будущее уже расчерчено по линейке, и в нем нет места для живых мазков или веснушек.

— Хёнджин? — Феликс появился в дверном проеме. Он уже успел стянуть свою оранжевую куртку, и теперь в моей серой футболке казался еще более «своим» в этой квартире. — Ты чего завис? Чайник уже свистит.

Я быстро заблокировал экран, но, кажется, опоздал. Мои пальцы дрожали, и в воздухе перед глазами поплыли тревожные красные пятна.

— Отец... — выдавил я, не глядя на него. — Напоминает об академии. Профессор, чертежи, «реальная карьера».

Ликс подошел ближе. Его присутствие снова начало окрашивать комнату в теплые тона, но стальная серость отцовского приказа была слишком плотной. Она не пропускала свет.

— Архитектура? — Феликс нахмурился, и его голос приобрел оттенок глубокого индиго. — Но ты же... ты же художник, Хван. Ты видишь звуки, ты рисуешь свет. Как ты собрался проектировать бетонные коробки?

— Вот именно, — я горько усмехнулся, бросая телефон на кровать, словно тот был раскаленным углем. — Для него мои картины — это «грязь». Он хочет, чтобы я строил мир, в котором всё параллельно и перпендикулярно. Чтобы ни одного лишнего цвета. Ни одной случайной линии.

Я сел на край кровати, обхватив голову руками. Звук собственного голоса теперь казался мне тяжелым, как свинец.

— Завтра я должен показать им чертежи. А у меня на планшете — твой портрет углем и наброски крыш в синестетическом бреду. Если он узнает...

Феликс сел на пол прямо у моих ног, положив руки мне на колени. Его прикосновение было единственным, что удерживало меня от того, чтобы окончательно сорваться в черную пустоту.

— Мы что-нибудь придумаем, — твердо сказал он. — Ты не пойдешь туда один. И ты не позволишь ему стереть твои цвета. Слышишь?

Я посмотрел на него. В полумраке комнаты его лицо было самым четким, самым правильным из всего, что я когда-либо видел. Никакая архитектура мира не могла сравниться с тем, как свет играл в его глазах.

— Если я откажусь, он просто перекроет мне кислород, Ликс, — прошептал я. — Учеба, квартира... всё это принадлежит ему.

— Зато твои глаза принадлежат тебе, — отозвался Феликс, и его слова рассыпались в воздухе золотой пылью. — И то, как ты видишь этот мир, он никогда не сможет купить.

Телефон на кровати снова мигнул — еще одно сообщение. На этот раз вкус меди на языке стал почти невыносимым. Глава моей «правильной» жизни требовала продолжения, но всё, чего я хотел — это остаться в этой комнате, где пахнет медом с солью и тишиной.

Я не ответил. Просто смотрел, как на белой простыне отражается мигающий свет экрана, и каждый этот всполох отдавался в зубах кислым привкусом лимона.

— Эй, Джынни, — Феликс мягко перехватил мои ладони, заставляя меня опустить руки. — Посмотри на меня. Не на телефон, не на эти чертовы сообщения. На меня.

Я поднял голову. В его глазах не было архитектурной точности. Там был хаос — прекрасный, живой ультрамарин, который сейчас, в полумраке, казался почти черным, но всё равно излучал тепло.

— Если ты пойдешь туда завтра и покажешь им то, что они хотят увидеть, ты просто сотрешь себя, — его голос вибрировал, и я видел, как от его слов по комнате расходятся мягкие золотистые волны, успокаивая мой «медный» шторм. — Ты же сам знаешь: ты не про чертежи. Ты про то, как свет ложится на бетон. Ты про чувства, а не про расчеты.

— Отец не понимает чувств, Ликс, — я выдохнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от привычного страха. — Для него успех — это проект торгового центра, а не портрет парня с веснушками, нарисованный углем в порыве синестезии.

Феликс вдруг хитро прищурился, и его «травяной» запах беспокойства сменился чем-то более дерзким — запахом мяты и озона.

— А давай устроим им диверсию? — шепнул он, подаваясь ближе.

— В смысле? — я недоуменно моргнул, и перед глазами проскочила короткая желтая искра.

— Ты пойдешь на встречу. Возьмешь папку. Но вместо того, чтобы показывать им серые схемы, покажи им то, что ты видишь. Покажи им синестезию. Добавь в свои проекты звук. Сделай так, чтобы они не просто смотрели на бумагу, а чувствовали вкус твоего города.

Я представил лицо профессора из академии, если я начну объяснять ему, что входная группа здания должна пахнуть ванилью, а окна — звучать как виолончель. Это было безумие. Полное, абсолютное безумие, которое пахло спелой вишней.

— Он меня убьет, — честно признался я, но в груди впервые за вечер что-то шевельнулось. Гордость? Или просто желание наконец-то дорисовать этот мир до конца?

— Не убьет, — Ликс коротко рассмеялся, и этот звук рассыпался по моей комнате миллионом сверкающих страз. — У него просто не хватит красок, чтобы перекрыть твою охру.

Он потянулся ко мне и быстро, почти невесомо, коснулся своими губами моего виска. Это прикосновение отозвалось во мне глубоким, чистым белым цветом — цветом абсолютной тишины и начала чего-то нового.

Я взял телефон и, не глядя на предыдущие сообщения, быстро напечатал ответ:

«Завтра буду. Портфолио готово».

Медный вкус на языке исчез. Теперь там была только соль — как от слез или от морского ветра на той самой крыше.

— Ладно, «солнечный мальчик», — я посмотрел на него, чувствуя, как синестезия окончательно превращается в мой инструмент, а не в проклятие. — Доставай краски. Если завтра я иду на плаху, то я сделаю это красиво.

Мы просидели всю ночь. Я чертил, а Феликс сидел рядом, иногда касаясь моего плеча, и каждый его жест добавлял в мои линии ту жизнь, которой так не хватало отцу. Я рисовал архитектуру звука. Здания, которые дышали цветом. Город, в котором миллиметр до солнца был не мечтой, а реальностью.

И я знал: завтра всё изменится. Либо я окончательно потеряю старую жизнь, либо наконец-то обрету свою собственную.