Миллиметр до солнца

В художественном училище всегда пахло одинаково: скипидаром, пылью и несбывшимися надеждами. Но сегодня к этому букету добавилось что-то еще. Острый, металлический запах озона, какой бывает перед самой сильной грозой, хотя за окном по-прежнему висела ватная серость.

Я заканчивал портрет Феликса. Последние штрихи углем ложились на бумагу почти сами собой. И в тот момент, когда я решил подчеркнуть блик в его зрачке, мир внезапно... сломался.

Это произошло мгновенно. Звук отодвигаемого стула в конце класса вдруг отозвался у меня во рту горьким вкусом полыни. Голос Валентины, поправляющей кого-то из первокурсников, вспыхнул перед глазами ярко-фиолетовой полосой.

Я замер, выронив уголь. Тот ударился о пол со звуком, который рассыпался в моем сознании колючими синими искрами.

— Хёнджин? — позвал Феликс.

Его голос. Он не был просто звуком. Он был цветом. Настоящим, осязаемым ультрамарином, который волной накрыл меня, смывая горечь полыни. Я видел, как его слова вибрируют в воздухе мягким золотистым свечением, смешиваясь с синевой.

— Хёнджин, ты побледнел. Что с тобой?

Я поднял на него глаза и едва не закричал. Феликс не просто сидел на табурете. Каждое его движение порождало шлейф света. Когда он наклонил голову, воздух вокруг него окрасился в глубокий янтарный. Это было красиво до боли, до тошноты. Мой мозг, привыкший к стерильной черно-белой тишине, не справлялся с этим хаосом чувств.

— Я... я слышу цвета, Ликс, — прошептал я, закрывая уши руками, но это не помогло. Шум в классе превращался в безумную карусель из красных, зеленых и желтых пятен, которые жгли сетчатку.

— Что? — Феликс вскочил, и этот звук взорвался в моей голове алым фейерверком.

Синестезия. Я читал об этом в книгах по психологии творчества. Редкое состояние, когда чувства перемешиваются, и мозг начинает переводить звуки в образы, а запахи — в тактильные ощущения. Но у меня это случилось так резко, будто кто-то сорвал предохранители в моей голове.

— Тише... пожалуйста, тише, — я зажмурился, но даже под веками пульсировал фиолетовый шум города.

Вдруг я почувствовал, как чьи-то ладони легли на мои виски. Они были прохладными и пахли... тишиной. В моем перепутанном сознании прикосновение Феликса отозвалось глубоким, спокойным серым цветом — тем самым мягким пеплом, который не пугал, а убаюкивал.

— Смотри на меня, Хван. Только на меня, — его голос теперь был не просто ультрамарином, он стал осязаемой нитью, за которую я мог ухватиться.

Я приоткрыл один глаз. Весь класс превратился в месиво из кричащих красок и звуковых пятен, но Феликс... Феликс был единственным четким контуром. Его присутствие упорядочивало этот хаос.

— Ты видишь это? — выдавил я, хватая его за запястья. — Максим... когда он смеется, это пахнет гнилым железом. А ты... от тебя исходит свет, который я не могу описать.

— Пойдем отсюда, — Феликс решительно подхватил меня под локоть.

Мы проходили мимо Максима. Тот что-то крикнул нам вслед — я не разобрал слов, потому что его голос ударил меня по лицу липким коричневым пятном. Я едва не споткнулся, но Ликс прижал меня к себе, и его тепло перекрыло эту грязь.

Мы вылетели на лестничную клетку. Здесь было тише. Звук наших шагов по бетонным ступеням отдавался в голове ритмичными белыми вспышками.

— Хёнджин, послушай меня, — Феликс заставил меня сесть на подоконник. — Твой мозг просто... перегрузился. Ты слишком долго держал всё в себе. Черный, серый, страх... А вчера на крыше ты открыл шлюзы. И теперь всё золото мира хлынуло внутрь.

Я смотрел на свои руки. Пальцы, испачканные в угле, казались мне теперь состоящими из вибрирующих синих нитей.

— Это пройдет? — я посмотрел на него.

Феликс улыбнулся. Его улыбка на этот раз не была вспышкой. Она была тихим, ласковым розовым рассветом, который медленно заливал мое искаженное зрение.

— Не знаю. Но если нет — мы научимся с этим рисовать. Представляешь, какие картины ты напишешь, если будешь чувствовать музыку каждой линии?

Я прислонился лбом к холодному стеклу. Мир за окном всё еще был серой кашей, но теперь я видел, что в этой серебре зашифрованы тысячи звуков и запахов. Мое проклятие — афефобия — столкнулось с новым даром, и я не знал, кто из них победит.

Но одно я знал точно: пока Феликс рядом, этот «взрыв на лакокрасочном заводе» в моей голове не сведет меня с ума.

— Ликс? — позвал я.

— Да?

— Твой голос... он на вкус как мед с солью. Не спрашивай почему. Просто... не замолкай, ладно? Пока я не привыкну.

— Мед с солью... — Феликс повторил это тихо, и я увидел, как это словосочетание материализовалось в воздухе в виде янтарного сгустка с белыми кристаллами. — Не самый плохой вариант. Могло быть хуже. Например, вкус мокрой шерсти или старых газет.

Он не отпускал мои руки. Его пальцы на моих запястьях ощущались как два теплых кольца, которые удерживали меня на плаву, не давая утонуть в этом океане сенсорного мусора. Постепенно дикая пляска красок начала замедляться. Фиолетовый гул города за окном стал тусклым индиго, а резкие красные вспышки от проезжающих внизу машин превратились в мягкие бордовые тени.

— Ты как? — его голос снова отозвался во мне сладостью и легким покалыванием на языке. — Зрение возвращается в норму?

— Не совсем, — я осторожно открыл глаза, рассматривая его лицо. — Мир всё еще выглядит так, будто кто-то выкрутил настройки контрастности на максимум. Но теперь я хотя бы понимаю, где заканчивается звук и начинаешься ты.

Я посмотрел на свои ладони. Уголь на коже больше не вибрировал синим, он снова был просто черной пылью. Но стоило Феликсу пошевелиться, как за его плечом снова потянулся едва заметный золотистый шлейф.

— Знаешь, — я горько усмехнулся, — я всю жизнь бежал от прикосновений, потому что они казались мне слишком «громкими». А теперь я буквально слышу, как ты дышишь, даже не касаясь меня. Моя афефобия только что получила апгрейд до уровня суперспособности.

Ликс внимательно следил за моим лицом. Он не смеялся, не подкалывал. В его взгляде было столько концентрации, что я почти физически ощутил его беспокойство — оно пахло свежескошенной травой.

— Хёнджин, если это не пройдет до завтра... — начал он.

— То я буду рисовать так, как никто никогда не рисовал, — перебил я его, и сам удивился уверенности в собственном голосе. — Если я вижу звук твоего смеха как золото, значит, я смогу перенести это на холст. Максим рисует «правильно». Валентина учит рисовать «академично». А я теперь вижу саму суть.

Я встал, пошатываясь. Мир качнулся, ответив мне низким гулом цвета охры.

— Пойдем ко мне, — сказал я, стараясь не смотреть по сторонам, чтобы не спровоцировать новый приступ. — Мне нужно... мне нужно привыкнуть к твоему «меду». В тишине моей квартиры это будет проще.

Мы спускались по лестнице, и каждый стук наших кед по ступенькам высекал в моей голове маленькие белые искры. Я держался за перила, но на самом деле я держался за присутствие Феликса.

Когда мы вышли на улицу, холодный воздух ударил в лицо запахом серебра. Я зажмурился от яркости обычного серого неба — теперь оно казалось мне ослепительным жемчужным полотном.

— Хёнджин, — позвал Феликс, когда мы уже подходили к моему подъезду.

— М?

— А какой на вкус я сейчас? Ну, когда я просто молчу и иду рядом?

Я на секунду остановился, прислушиваясь к своим ощущениям. В воздухе между нами вибрировала тишина, но она не была пустой.

— Сейчас ты на вкус как предчувствие дождя, — ответил я, глядя прямо в его сияющие глаза. — Прохладно, немного тревожно, но очень... чисто.

Феликс улыбнулся, и на этот раз я не закрыл глаза. Я позволил этому розовому рассвету затопить моё сознание, принимая новую реальность, в которой мой мир перестал быть просто черным. Теперь в нем было слишком много красок, но впервые в жизни я не хотел возвращаться в темноту.