Миллиметр до солнца

Утро встретило меня не лучами солнца, а тяжёлым, свинцовым небом, которое, казалось, решило окончательно придавить наш город к земле. Но внутри, где-то под рёбрами, всё ещё теплился оранжевый огонёк вчерашнего вечера.

Я проснулся от того, что рука затекла. Ликс спал, уткнувшись носом в мою лопатку, закинув на меня ногу и собственнически обхватив рукой за талию. В моей стерильной, пустой квартире он смотрелся как инородное тело — слишком яркое, слишком живое. Но, странное дело, мне не хотелось его стряхнуть. Моя афефобия, обычно караулившая у кровати с электрошокером, сегодня взяла выходной.

Я осторожно высвободился, стараясь не разбудить это спящее созвездие веснушек, и побрёл на кухню. Холодная вода немного привела в чувство, но стоило мне закрыть глаза, как я снова чувствовал вкус имбирных леденцов и колючий ветер на губах.

— Хван... ты чего так рано вскочил? — послышался сонный, хриплый голос из коридора.

Феликс стоял в дверном проёме, закутанный в моё одеяло, похожий на огромный, взъерошенный кокон. Его пшеничные волосы торчали в разные стороны, а глаза едва открывались.

— Привычка, — бросил я, стараясь придать голосу обычную холодность, но вышло как-то неубедительно. — Пей чай, «инсталляция». Нам сегодня в художку.

При упоминании художки лицо Феликса мгновенно прояснилось, а потом на нём отразилась тень беспокойства.

— Максим будет там, — тихо сказал он, опускаясь на стул.

Я замер с чайником в руке. Вчерашнее обещание разбить Максиму лицо всё ещё жгло мне ладони.

— Пусть будет, — отрезал я, поворачиваясь к нему. — Пусть смотрит. Пусть захлебнётся своей желчью. Я больше не собираюсь прятаться в тенях, Ликс. Ты же сам сказал — я должен тебя нарисовать. Вот сегодня и начнём.

В кабинете Валентины пахло пылью, засохшей гуашью и чьим-то дешёвым парфюмом. Максим сидел на своём обычном месте, вальяжно раскинувшись на стуле и что-то вещая стайке девчонок, которые преданно заглядывали ему в рот.

Когда мы вошли вместе — я, со своим вечно угрюмым видом, и Феликс, сияющий даже в серой толстовке, — в классе на секунду повисла тишина. Максим медленно повернул голову. В его глазах промелькнуло удивление, смешанное с плохо скрываемой злостью. Он привык, что я — его личная боксёрская груша для ментальных ударов, одиночка, которого легко загнать в угол.

— О, глядите-ка, — протянул он, не вставая. — Наш «асфальтовый принц» обзавёлся свитой. Феликс, ты уверен, что выбрал правильную компанию? Рядом с Хёнджином даже краски тускнеют.

Я почувствовал, как внутри закипает ртуть. Сделал шаг вперёд, но тёплая ладонь Феликса на мгновение коснулась моего локтя — всего лишь на миллисекунду, но этого хватило, чтобы я не сорвался.

— Знаешь, Максим, — голос Феликса прозвучал удивительно звонко, — краски тускнеют только у тех, кто не умеет смотреть. А Хёнджин видит то, чего ты никогда не заметишь за своим самолюбием.

Я прошел мимо Максима, едва не задев его плечом, и с грохотом поставил мольберт в самом центре, там, где свет из окна падал лучше всего. Достал уголь, резко чиркнул по бумаге.

— Садись, — бросил я Феликсу. — И не вертись.

Валентина зашла в класс, оглядела нас поверх очков и хмыкнула.

— Хван, ты решил сменить натюрморт на портрет? Ну-ну, посмотрим.

Я не слышал её. Я видел только изгиб губ Феликса, его острые скулы и россыпь веснушек, которые теперь мечтал запечатлеть так, чтобы они остались в вечности. Максим что-то прошипел сзади, но его голос теперь казался мне просто фоновым шумом, как жужжание мухи.

Мой уголь летал по бумаге, создавая контуры моего личного солнца. Я знал — сегодня я не буду использовать чёрный для того, чтобы спрятаться. Сегодня чёрный станет лишь фоном, на котором охра и ультрамарин Феликса вспыхнут с новой силой.

Битва только начиналась, но на моей стороне теперь был весь спектр света.

Повідомлення Gemini

Я перехватил уголь поудобнее, чувствуя, как кончики пальцев пачкаются в черной пыли. Обычно это ощущение вызывало у меня раздражение, но сейчас оно было правильным. Вещественным.

Ликс сидел на табурете, чуть подавшись вперед. Свет из окна падал на его лицо, выхватывая ту самую линию челюсти, которую я вчера обводил пальцами на крыше. Он старался не шевелиться, как я и просил, но его глаза... они жили своей жизнью. В них плясали искры, и каждый раз, когда наши взгляды сталкивались, по моему позвоночнику пробегала волна тепла.

— Хван, ты на него так смотришь, будто препарируешь, — донесся сзади ядовитый шепот Максима. — Или боишься, что он испарится, если ты моргнешь?

Я не обернулся. Раньше его слова жалили, заставляли меня сжиматься, уходить в глухую оборону. Сейчас они казались просто шумом старого радио.

— Я смотрю на то, что тебе недоступно, Максим, — спокойно ответил я, делая резкий штрих, обозначая тень под скулой Феликса. — Ты видишь поверхность. А я вижу свет.

Я почувствовал, как Максим за моей спиной задохнулся от возмущения. Его авторитет в группе строился на подавлении, на высмеивании чужой искренности. А тут — я, «угрюмый асфальтовый принц», внезапно перестал играть по его правилам.

Феликс тихо фыркнул, сдерживая смех, и его плечи дрогнули.

— Ликс, не двигайся, — притворно строго пригрозил я, хотя в моем голосе не было ни капли злости. — Я завалю тебе пропорции, и будешь на портрете как Пикассо в худшие годы.

— Ты сделаешь меня прекрасным, я знаю, — отозвался он, и его голос был таким уверенным, что у меня на секунду перехватило дыхание.

Работа пошла быстрее. Я перестал думать о технике, о правилах, о Валентине, которая начала нарезать круги по классу. Я просто переносил на бумагу то чувство, которое возникло вчера на крыше. Тот самый «миллиметр до солнца».

Черный уголь ложился на бумагу, но странное дело — рисунок не казался мрачным. В каждом штрихе была динамика, была жизнь. Я рисовал его волосы, похожие на всполохи огня в серых сумерках, рисовал его веснушки — мои личные звезды.

— Так, ну-ка... — Валентина остановилась за моим плечом. Я замер, ожидая привычной критики за «грязь» или «излишний драматизм».

Она молчала долго. Тишина в классе стала почти осязаемой. Даже Максим перестал шептаться и вытянул шею, пытаясь рассмотреть мой холст.

— Хван, — наконец произнесла она, и в её голосе я услышал что-то похожее на уважение. — Кажется, ты впервые за два года перестал рисовать свои похороны.

Она поправила очки и пошла дальше, а я посмотрел на Феликса. Он сиял. Буквально светился изнутри этой своей невыносимой, прекрасной охрой.

— Ну что? — шепнул он, когда Валентина отошла подальше. — Похож на ледяную инсталляцию?

— Нет, — я отложил уголь и вытер руки о старую тряпку, не сводя с него глаз. — Похож на повод, ради которого стоит просыпаться в этом сером городе.

В этот момент я понял: Максим может говорить что угодно. Он может пытаться сломать мои карандаши или мою репутацию. Но он никогда не сможет закрасить то, что теперь горело внутри меня. Моя афефобия не исчезла, нет. Но теперь у меня был человек, чьи прикосновения исцеляли, а не ранили.