Глава 10: Лёд и охра
Воскресенье началось не с будильника, а с полоски бледного, почти прозрачного солнечного света, которая пробилась сквозь щель в шторах и легла прямо на закрытые веки. Я не открывал глаз. Я боялся, что стоит мне это сделать, и комната, пахнущая имбирем и чужим теплом, растворится, оставив меня на холодном полу моей одинокой квартиры.
Рядом послышался шорох. Феликс заворочался, одеяло сползло, и я кожей почувствовал движение воздуха.
— Джинни... ты спишь? — шепот был таким тихим, что его можно было принять за шелест сухой травы.
Я открыл один глаз. Феликс лежал на боку, подперев щеку ладонью. Его медовые кудри были похожи на взорвавшееся облако, а веснушки в утреннем свете казались ярче, чем вчера. Он смотрел на меня без тени смущения, но в глубине его зрачков застыл немой вопрос: «Что теперь?»
Я сел на кровати, чувствуя, как ноет каждая мышца. Моя афефобия, обычно кричащая о нарушении границ, сейчас сидела тихо, словно оглушенная вчерашним «беспределом». Но на ее месте росло другое чувство — тяжелое, как титановые белила, осознание ответственности.
— Не сплю, — буркнул я, пытаясь найти свою футболку в хаосе из одеял.
— Мы... — Феликс замялся, его пальцы начали машинально ковырять ворс пледа. — Мы вчера немного перегнули палку с «анатомией», да? Ты выглядишь так, будто собираешься сбежать через окно.
Я замер, наполовину натянув черную ткань. Его проницательность бесила.
— Я не собираюсь бежать, Ликс. Просто... — я повернулся к нему, глядя на его ключицы, которые вчера целовал так жадно, что теперь там темнели отметины. — В моем мире так не бывает. В моем мире люди касаются друг друга только на картинах, и то — если я разрешу.
Феликс вдруг подался вперед и коснулся моего колена. Коротко. Мимолетно. Как будто проверял, не рассыплюсь ли я в прах.
— Сегодня воскресенье, Джынни, — он улыбнулся, и эта улыбка была мягкой, как охра, смешанная с маслом. — В воскресенье Бог отдыхал, а нам сам бог велел просто... быть. Давай сегодня не будем «художником» и «моделью». Давай просто побудем. У меня в холодильнике есть остатки того печенья и, кажется, молоко.
Я посмотрел на его руку на своем колене. Вчера я входил в него, чувствовал его изнутри, а сегодня это легкое касание пальцев через ткань джинсов вызывало у меня больше трепета, чем весь вчерашний секс. Это было бытовое касание. То самое, которого я боялся больше всего.
Мы перебрались на кухню. Она была крошечной, залитой солнцем и заставленной какими-то баночками со специями. Феликс суетился у плиты, его серая футболка постоянно задиралась, обнажая полоску кожи на пояснице. Я сидел на табурете, поджав ноги, и наблюдал за ним.
— Знаешь, — сказал он, разливая молоко по кружкам, — я ведь пришел в худошку (студию не просто так. Я видел твои работы на той выставке в центре. «Люди без кожи». Помнишь?
Я вздрогнул. Это была моя самая мрачная серия.
— Там все тянутся друг к другу, но между пальцами — миллиметр пустоты, — Феликс поставил кружку передо мной. — Я тогда подумал: этот парень либо гений, либо ему очень больно. И я захотел... — он осекся, глядя в свое молоко.
— Что? Захотел меня «починить»? — мой голос прозвучал резче, чем я хотел.
— Нет. Захотел узнать, что будет, если этот миллиметр исчезнет.
Он сел напротив. Наши колени соприкоснулись под узким кухонным столом. Я не отодвинулся. Кровь в венах текла спокойно, этим странным, домашним утром.
Мы провели весь день в четырех стенах. Мы не рисовали. Мы смотрели какой-то дурацкий мультик, сидя на полу среди подушек. Феликс постоянно пытался «диффузировать»: то клал голову мне на плечо, то переплетал свои пальцы с моими, изучая мои костяшки.
К вечеру небо за окном стало ультрамариновым.
— Завтра понедельник, — прошептал я, когда мы снова лежали на кровати, на этот раз просто глядя в потолок.
— Завтра мы снова наденем маски, — Феликс нашел мою руку в темноте. — Ты будешь великим и ужасным Хваном, а я — приставучим Феликсом. Но у нас будет тайна. Знаешь, какая?
— Какая?
— Что под твоей черной краской теперь есть слой моего оранжевого. И его уже не соскрести мастихином.
Я закрыл глаза, чувствуя, как его тепло пропитывает меня насквозь.
Не думаю что стоит скрывать я просто не выдержу сидеть в студии четыре часа не прикасаясь к тебе знаешь у меня хоть и афефобия но на тебя она не распространяется.