Миллиметр до солнца

Тишина после взрыва всегда самая оглушительная. В комнате пахло обожжёнными чувствами, потом и тем самым имбирным печеньем, которое теперь казалось приторным. Ли люминесцентной лампы на столе давно погас, оставив нас в вязком полумраке, где только красная точка индикатора на колонках напоминала о реальности.

Феликс лежал, уткнувшись носом в изгиб моего плеча. Его дыхание, ещё недавно рваное и горячее, выровнялось, превратившись в едва слышный шелест. Его кожа, по которой я только что провёл сотни «штрихов» своими губами, теперь казалась неестественно прохладной. Ртуть в моих венах остыла, превратившись в тяжёлый, неподвижный свинец.

Я осторожно высвободил руку из-под его головы. Феликс что-то неразборчиво пробормотал во сне и свернулся калачиком, подтягивая колено к животу. В этом жесте было столько беззащитности, что у меня на мгновение перехватило горло. Пассивный, податливый, отдавший мне всё до последней капли... Он выглядел как брошенный эскиз, который художник побоялся закончить.

Я встал с кровати. Ноги слегка подкашивались. Нашарил в темноте свои джинсы, натянул их, стараясь не шуметь. На полу белело пятно — та самая футболка Феликса. Я поднял её и набросил на него, укрывая его узкие плечи.

Мне нужно было покурить. Срочно. Иначе я просто задохнусь в этом запахе уюта и имбиря.

Я вышел на балкон. Морозный воздух марта ударил в грудь, выбивая остатки тепла. Город внизу напоминал кладбище: тёмные коробки домов, редкие огни фонарей и тишина, которую прерывал только далёкий лай собак. Я чиркнул зажигалкой. Огонёк на секунду осветил мои пальцы — те самые, которыми я ещё полчаса назад изучал каждую складку его тела.

— Забавная штука... — прошептал я, выпуская густой дым в серую пустоту.

Я чувствовал себя вором. Будто я украл у этого парня его свет, его солнце, и теперь не знал, куда его спрятать. Афефобия никуда не делась — она просто затаилась, как побитый пёс. Прикосновение к Феликсу было исцеляющим, но мысль о том, что завтра мне снова придётся выйти в этот серый район, к этим облезлым стенам, пугала сильнее, чем раньше. Теперь мне было что терять.

Сзади скрипнула балконная дверь. Я не обернулся, но почувствовал, как к моей спине прижалось что-то тёплое. Феликс. Он накинул на плечи одеяло, выглядя в нём как маленький, взъерошенный воробей.

— Ты почему ушёл? — его голос был хриплым, сонным и до боли нежным.

— Захотелось свежего воздуха, — я затушил сигарету о перила и наконец повернулся.

Он стоял, щурясь от холодного ветра, и смотрел на меня. Его губы были припухшими, на шее багровел след от моего укуса — яркое пятно на бледной коже. Моя метка.

— Тебе страшно, да? — вдруг спросил он, подходя ближе и заглядывая мне в глаза. — Ты думаешь, что если мы это сделали, то магия исчезнет и останется только грязь нашего района?

Я промолчал. Он читал меня как открытую книгу по композиции.

— Хёнджин, — он протянул руку и коснулся моей щеки холодными пальцами. — Я не гипс. Я не сломаюсь. И я не позволю тебе снова спрятаться за белым холстом.

Он притянулся к моим губам, даря короткий, невесомый поцелуй, который на вкус был как мороз и надежда.

Я притянул его к себе сильнее, сминая пальцами тяжелую ткань одеяла на его плечах. Холод балкона больше не кусал кожу — он просто подчеркивал тот невыносимый, лихорадочный жар, который исходил от Феликса.

— Замерзнешь, — прошептал я, утыкаясь носом в его растрепанную макушку. Волосы пахли домом, постелью и чем-то, что принадлежало только нам двоим в этой ледяной мартовской ночи.

— Тогда согрей меня, — он поднял голову, и в его глазах, отражавших тусклый свет далекого фонаря, я увидел искру той самой наглости, которая когда-то заставила меня его возненавидеть. — Или ты умеешь только красиво курить в темноте, как герой нуарного кино?

Я усмехнулся, чувствуя, как кровь венах снова закипает. Подхватив его под бедра — он был таким легким, почти невесомым в этом огромном коконе из одеяла — я занес его обратно в тепло комнаты. Ногой захлопнул балконную дверь, отрезая нас от гула города, от серости пятиэтажек и от страха перед завтрашним днем.

В комнате всё ещё стоял запах нашего безумия. Я опустил его на кровать, но не отстранился. Навис сверху, вглядываясь в его лицо. Веснушки на его носу под светом ночника казались созвездиями, которые я, как безумный астроном, готов был изучать до рассвета.

— Хёнджин... — его ладони, уже согревшиеся, скользнули по моему торсу, обжигая кожу живота.

Я опустился к его плечу, накрывая губами пульсирующую венку. Феликс выдохнул, его пальцы впились в мои лопатки, направляя, требуя большего. Я чувствовал его податливость — он был как разогретая глина в руках скульптора, готовый принять любую форму, которую я ему придам.

— Ты слишком много на себя берешь, Ли Феликс, — прохрипел я, переходя к его ключице, покусывая нежную кожу. — Думаешь, сможешь приручить зверя из этого района?

— Я не приручаю, — он вскрикнул, когда я сильнее впился зубами в его плечо, и его бедра инстинктивно дернулись вверх, ища соприкосновения. — Я просто... открываю клетку.

Я сорвал с него одеяло, отбрасывая его в сторону. В полумраке его тело казалось светящимся. Я медленно поцеловал его живот, чувствуя, как он напрягается под моими губами, как сбивается его дыхание. Ликс, он полностью отдал мне контроль, и эта власть пьянила сильнее любого растворителя в художке.

Мои руки скользили по его внутренней стороне бедер, раздвигая их, открывая его для себя заново. Он был таким тесным, таким горячим, и в этот раз я не собирался торопиться. Я хотел попробовать каждый сантиметр его кожи, услышать каждый звук, который он мог издать.

— Смотри на меня, — приказал я, поднимаясь выше.

Он открыл глаза. Затуманенные, темные от желания, они были прикованы к моему лицу. Я вошел в него медленно, чувствуя, как его мышцы судорожно обхватывают меня, принимая, впитывая. Феликс закусил губу, сдерживая стон, но я коснулся его подбородка, заставляя его отпустить голос.

— Кричи, если хочешь, — шепнул я, начиная двигаться. — В этой квартире только мы. И этот холст принадлежит только мне.

Его голос срывался на рваные всхлипы и хриплые просьбы. Я двигался ритмично, глубоко, чувствуя, как с каждым толчком наши миры перемешиваются, как серая краска моих будней растворяется в его золотом свете.

Это не был секс ради разрядки. Это была молитва. Это было искупление. Мы были двумя чужаками, которые наконец-то нашли свой язык — язык касаний, запахов и боли, превращающейся в чистое блаженство.

Когда всё закончилось, и мы снова упали на подушки, я почувствовал, как по моей щеке катится капля пота. А может, это была слеза — я не знал. В этом районе не плачут, но в этой комнате правила не работали.

— Завтра Воскресенье, — прошептал Феликс через вечность, переплетая свои пальцы с моими. — У нас есть еще один день для розвлечений.

Я посмотрел на наши сплетенные руки.

— Верно. Теперь я знаю, какой вкус у надежды. И я больше не позволю тебе быть просто «оранжевым пятном» на моем фоне.

За окном начал брезжить рассвет, окрашивая небо в нежно-розовый цвет, совсем не похожий на привычную серую вату. Забавная у меня получается жизнь. Я так долго рисовал пустоту, что не заметил, как она заполнилась смыслом по имени Феликс. Хотя мне больше нравиться называть его Ликсом, маленькая бестия.