Миллиметр до солнца

Мы вывалились из художки, как два заговорщика. На улице погода окончательно сошла с ума: снег сменился ледяным дождём, который превращал тротуары в каток, а наши куртки — в тяжелые, промокшие панцири.

— Нихрена себе расклад! — Феликс выскочил на крыльцо и тут же заскользил, размахивая руками, как ветряная мельница. — Хёнджин, хватай меня, а то я сейчас в стратосферу улечу!

Я не успел среагировать. Моё тело, всё ещё живущее в режиме «не трогай — убьёт», подвело. Феликс проехался подошвами по обледенелой ступеньке и с глухим «ой бля» приземлился прямо в сугроб, который больше напоминал кучу грязного льда.

— Живой? — я подошёл к краю, заглядывая в эту оранжевую катастрофу.

— Ага, — он сидел в снегу, шапка сползла на один бок, а на кончике носа висела капля. — Только кажется, я достоин премии за самый грациозный полет года. Поможешь?

Он протянул руку. Опять. Этот парень вообще не учится на ошибках. Но сейчас, глядя на то, как он смешно шмыгает носом, я вдруг почувствовал, что мой страх притупился. Ртуть в венах больше не жгла, она просто приятно вибрировала.

Я схватил его за ладонь. На этот раз осознанно. Крепко. Рванул на себя, и Феликс, не рассчитав инерцию, влетел прямо мне в грудь.

Удар. Воздух выбило из легких. Мы стояли в обнимку посреди этого треклятого двора под мигающим фонарем. Мои руки сами собой сжали его мокрую куртку, а он уткнулся носом мне куда-то в ключицу. От него пахло мокрой шерстью, имбирем и тем самым цитрусом, который теперь прочно ассоциировался у меня с опасностью.

— Ого, — выдохнул он мне в шею. — А ты... теплый. Я думал, ты из жидкого азота состоишь.

— Заткнись, — прохрипел я, но не оттолкнул.

Мои пальцы чувствовали, как он дышит. Часто, рвано. Его сердце колотилось о мои ребра, как пойманная птица. Это было чересчур. Это было слишком по-настоящему для этого картонного района.

— Пошли уже, — я наконец отлепил его от себя, чувствуя, как лицо горит, несмотря на ледяной ветер. — До остановки еще дожить надо.

Мы двинулись через дворы. Феликс, кажется, вообще не парился по поводу того, что только что произошло. Он прыгал по кочкам, что-то напевал под нос и вдруг резко остановился у старой железной ракеты на детской площадке.

— О, смотри! Нам туда!

— Куда «туда», придурок? Там замок и внутри воняет кошачьей мочой.

— Зато там крыша! Давай, пять минут, переждем этот ливень, а то я реально в ледышку превращусь. Будешь потом меня в художку как инсталляцию приносить.

Он не стал дожидаться ответа и полез внутрь этой ржавой железки. Я постоял секунду, глядя на небо, которое выливало на меня ведро ледяной воды, и полез следом.

Внутри ракеты было тесно. Стены были исписаны именами тех, кто пил здесь пиво последние лет двадцать, и признаниями в любви, которые давно потеряли смысл. Мы сидели на корточках, почти касаясь друг друга коленями.

— Забавная штука, — Феликс достал из кармана пачку тех самых леденцов и протянул мне один. — Мы сидим в железной ракете посреди России. Два корейца. Один — угрюмый художник, второй —...

— Второй — просто заноза в заднице, — закончил я, принимая конфету. Наши пальцы снова соприкоснулись, и на этот раз я не отпрянул. Просто замер.

— Зато с занозой не скучно, — он ухмыльнулся, и в полумраке его глаза блеснули чем-то таким, от чего у меня внутри всё перевернулось.

Он вдруг подался вперед. Совсем близко. Расстояние сократилось до пары сантиметров. Я видел каждую ресничку, видел, как дрожит его нижняя губа.

— Хёнджин... а ты когда-нибудь рисовал губы? Не гипсовые. Настоящие.

Я сглотнул. Мой мозг орал: «Беги!», но тело решило, что сегодня — день плохих решений.

— Рисовал, — шепнул я. — Но они всегда получались... безвкусными.

— Может, просто натуры правильной не было? — Феликс сократил последнее расстояние.

Это не был поцелуй как в кино. Это было столкновение двух миров. Его губы были холодными снаружи, но обжигающе горячими внутри. Вкус имбиря, сахара и мороза. Я вцепился в его волосы — те самые пшеничные пряди, которые снились мне ночью, — и притянул его ближе, сминая его рот своим.

В ракете пахло ржавчиной и весной, которая решила прийти слишком рано. Я чувствовал, как его рука забирается мне под куртку, обжигая кожу на талии, и мне было плевать. Плевать на афефобию, плевать на пятиэтажки, плевать на то, что завтра я буду ненавидеть себя за это.

Сейчас была только ртуть, которая наконец-то превратилась в огонь.

— Нифига себе... — выдохнул Феликс, когда мы наконец оторвались друг от друга. Он выглядел абсолютно ошарашенным и до чертиков довольным. — Кажется, я только что сломал твой белый холст, да?

— Ты его не сломал, — я вытер губы рукавом, пытаясь унять дрожь. — Ты его сжёг к чертям собачьим.

Мы сидели в тишине, слушая, как дождь барабанит по железу.

Забавная у меня получается жизнь. Я думал, что умру в одиночестве среди своих теней, а в итоге сижу в ржавой ракете и целуюсь с парнем, который пахнет апельсинами.

— Пошли на автобус, герой-любовник, — я легонько толкнул его в плечо. — А то реально замерзнем.

— Пошли, — он вскочил, сияя как начищенный таз. — Но чур, завтра я рисую твои губы. И не спорь!

— Ой, это недоразумение с веснушками вспомнило что завтра суббота, худошки ведь завтра нет. Я очень рад что не увижу его ближайшее два дня, хотя я возможно буду тосковать по его шуткам и яркому прикиду.

Я только закатил глаза, но внутри меня впервые за долгое время было не пусто. Там было... оранжево.