Глава 5: Диффузия цвета
Утро следующего дня было похожим на похмелье, хотя я не выпил ни капли. Серое небо за окном напоминало грязную вату, которой заткнули все щели в мироздании, чтобы ни один лучик света не просочился внутрь. Я стоял перед зеркалом в ванной, слушая, как капает кран — ритмично, настойчиво, словно отсчитывая секунды до момента, когда моя привычная жизнь окончательно пойдёт трещинами. Глаза после бессонной ночи казались еще уже, а белки — исчерченными тонкими красными капиллярами, похожими на карту дорог, по которым мне не стоило ходить.
Я натянул ту самую чёрную толстовку, которая впитала запах вчерашнего скипидара и страха, и вышел из дома. Улица встретила меня колючим ветром, который швырял в лицо мелкую ледяную крошку. Я шел к художке, и каждый шаг давался мне с трудом, будто я пробирался сквозь густой кисель. Моя правая рука, всё ещё хранящая призрачное тепло вчерашнего касания, была глубоко запрятана в карман, сжата в кулак так сильно, что суставы побелели.
Когда я подошёл к дверям бывшего детсада, сердце предательски ускорилось. Я толкнул тяжёлую железную дверь, обмотанную синей изолентой, и вдохнул знакомый коктейль из пыли и хлорки. Но сегодня к нему примешивался новый компонент. Цитрус. Я почувствовал его еще на лестнице — тонкий, дерзкий аромат, который совершенно не вписывался в эту обитель застоя.
***
Я жевал это чёртово печенье, и оно казалось мне самым вкусным и одновременно самым горьким, что я пробовал. Горьким от осознания собственной слабости. Я, Хван Хёнджин, человек-крепость, человек-пустота, сдался под натиском имбирной звёздочки.
— Знаешь, — Феликс вдруг отложил карандаш и повернулся ко мне всем корпусом, нарушая последние остатки моей приватности. — Валентина сказала, что сегодня мы работаем над анатомией рук. Но рисовать гипсовые слепки — это скука смертная. Они мертвые, в них нет истории.
Он замолчал на секунду, разглядывая мои руки, которые всё ещё мелко дрожали после завтрака.
— Давай рисовать друг друга? — предложил он, и это прозвучало не как вопрос, а как вызов.
Я замер, чувствуя, как ртуть в венах вскипает. Рисовать его руки? Это значит смотреть. Смотреть долго, пристально, изучать каждый изгиб, каждую венку, каждую веснушку. Это было интимнее, чем любой разговор.
— Нет, — отрезал я, хватая уголь. — Рисуй гипс, Феликс. Гипс не задаёт вопросов и не светится, как радиоактивный отход.
— Да брось ты, — он не унимался. Он вдруг протянул руку и — я не успел даже вдохнуть — накрыл своей тёплой, маленькой лодошкой мои костлявые пальцы, лежащие на краю мольберта.
Мир схлопнулся до этой точки соприкосновения. Кожа к коже. Без посредников в виде курток или шарфов. Его ладонь была горячей, почти обжигающей, и удивительно мягкой, несмотря на мозоли от карандашей. Я почувствовал, как по моей руке вверх, к самому плечу, пронёсся электрический разряд, выжигая на своём пути все мои защитные барьеры.
Я должен был отдёрнуть руку. Должен был закричать. Но я сидел, пригвождённый к табурету этим простым жестом, и смотрел, как его золотистая кожа контрастирует с моей мертвенной бледностью.
— Видишь? — прошептал он, и его голос теперь вибрировал где-то у меня в солнечном сплетении. — Твои руки... они как из тонкого фарфора. В них столько напряжения, Хёнджин. Если ты не начнёшь их рисовать, они просто сломаются.
Я медленно поднял взгляд. Феликс смотрел на меня в упор. В его глазах, цвета подтаявшего шоколада, больше не было того щенячьего восторга. Там было что-то глубокое, тёмное и пугающе понимающее. Он видел мой страх. Он видел мою афефобию. И он не отстранялся.
— Ладно, — выдохнул я, и это слово далось мне с трудом, словно я выталкивал из легких колючую проволоку. — Но не двигайся.
Он убрал руку, и на том месте, где она лежала, остался пульсирующий след тепла, который не желал остывать. Феликс положил свою ладонь на планшет в свободной, расслабленной позе. Пальцы чуть согнуты, на запястье — тонкая полоска от часов.
Я начал рисовать. Уголь крошился под моим нажимом, оставляя на бумаге грязные, честные следы. Я фиксировал линию за линией. Короткие ногти. Россыпь веснушек, похожих на созвездия. Бугорок косточки на запястье. Я погружался в эту анатомию, как в омут, забывая, где заканчивается его рука и начинается моё восприятие.
Это было похоже на транс. Я не слышал жужжания лампы, не слышал бубнежа Валентины. Был только этот рельеф тепла под моими глазами.
— Твоя очередь, — сказал я через вечность, когда лист был исчерчен тенями и бликами.
Феликс взял свой карандаш. Я положил свою руку на стол. Она казалась мне чужой — длинной, бледной, с выступающими синими венами, похожими на реки на старой карте.
Он рисовал молча. Я чувствовал его взгляд на своей коже почти физически. Это было похоже на медленное прикосновение невидимой кисти. Он задерживался на моих суставах, обводил контур моих ногтей, и каждый его штрих отдавался во мне странным томлением.
— У тебя руки художника, который боится собственных творений, — вдруг тихо сказал он, не отрываясь от бумаги. — Ты хватаешься за кисть так, будто это единственное, что не даёт тебе упасть в бездну.
Я хотел огрызнуться, хотел сказать, что он ничего не знает ни обо мне, ни о моих безднах. Но слова застряли в горле. Потому что он был прав.
За окном окончательно стемнело, и в отражении стекла я увидел нас двоих. Тёмная тень и золотой блик. Мы сидели так близко, что наши плечи почти соприкасались. В этом тесном кабинете, пропахшем хлоркой, мы создавали что-то, что не имело отношения к программе художки. Мы создавали связь. Опасную, ртутную, готовую в любой момент взорваться.
— Закончил, — Феликс выдохнул и повернул ко мне лист.
На бумаге была моя рука. Но она не выглядела больной или бледной. Она выглядела изящной, сильной и... живой. Он добавил на задний план несколько штрихов оранжевого мелка, и казалось, что моя рука окутана мягким свечением.
Я посмотрел на него. Он улыбался — на этот раз робко, почти виновато.
Забавная у меня получается жизнь. Десять минут назад я боялся его касания, а теперь я смотрел на рисунок своей руки, сделанный им, и чувствовал, как внутри меня что-то окончательно и бесповоротно рушится. Моя стерильная пустота была не просто закрашена — она была выжжена этим оранжевым светом.
— Пойдём к остановке? — спросил он, собирая вещи.
— Пойдём, — ответил я, понимая, что сегодня я не буду убегать.
Потому что бежать уже было некуда. Он уже был под моей кожей. Прямо там, где текла ртуть, превращаясь в тяжёлое, горячее золото.