Любовь жнеца смерти

Дождь за окном не шумел, а шелестел, как тысяча шёпотов, сливающихся в один белый шум. Офис Бан Чана и Чанбина в самом сердце Сеула был тихим островком в бушующем океане вечернего города. Но тишина здесь была особой — густой, насыщенной, будто воздух сам по себе был тяжёл от непроизнесённых слов и веками копившихся секретов.

Бан Чан стоял у панорамного окна, заложив руки за спину. Его отражение в тёмном стекле казалось призрачным, почти невесомым. Он смотрел не на огни небоскрёбов, а сквозь них, его взгляд был устремлён туда, где за штормовыми тучами клубились совсем иные реальности.

— Они собрались все, — тихо произнёс он, как бы констатируя факт, не требующий подтверждения. — Жнец-отступник. Жнец, усомнившийся. Ангел, забывший долг. Демон, играющий в милосердие. Кумихо, ищущий смысл. И двое смертных, один из которых… — он запнулся, — является центром этого водоворота.

Чанбин не сидел за своим обычно безукоризненно чистым столом. Он стоял у стеллажа с белыми папками, на каждой из которых мерцали невидимые для человеческого глаза символы. Его пальцы с необычной нежностью касались корешка одной из них. На ней горело имя: «Ли Феликс. Инкарнация 17. Кармический долг: незавершённый цикл привязанности. Статус: под приговором».

— Мы наблюдали за каждым падением, Чан, — голос Чанбина звучал непривычно глухо, без привычной резкости. — Каждой попыткой. И каждый раз… каждый раз я чувствовал, как что-то сжимается здесь. — Он прижал кулак к груди, где под дорогой рубашкой билось сердце, которое не было совсем человеческим, но и не было полностью божественным. — Мы — Стражи Порядка. Наша задача — следить, чтобы баланс не нарушался. Чтобы счётная книга душ сходилась. Мы не должны испытывать… привязанность.

Бан Чан медленно обернулся. В тусклом свете настольной лампы его черты казались высеченными из тёмного гранита — вечными и неподвижными. Но в глубине его карих глаз, обычно таких тёплых и заботливых для Феликса, плескалась бездна усталости, которой не было счёта.

— Мы испытывали привязанность с самого начала, Бин. С той первой жизни у реки, когда он был дочерью чиновника, а Минхо — сыном рыбака. Мы наблюдали. Мы фиксировали. Мы должны были обеспечить исполнение приговора — за самоубийство, за нарушение естественного порядка вещей, Минхо должен был вечно собирать души. А она… она должна была искупить вину за то, что не последовала за ним, пройдя череду коротких, трагичных жизней, каждая из которых заканчивалась бы на его руках. Это был приговор.

— Это была жестокость, — отрезал Чанбин, и в его голосе впервые зазвучал металл. Настоящий, древний, не принадлежащий миру людей. — Наказание за любовь. За настоящую, чистую любовь. Разве в наших законах нет места для милосердия?

— Милосердие нарушает баланс, — ответил Чан, но в его словах не было убеждённости. Он подошёл к столу, взял в руки простую белую керамическую кружку — ту самую, из которой всегда пил кофе на съёмочных площадках, заботливо поднося её Феликсу. — Но что такое баланс, Бин? Просто цифры? Свод правил, написанных теми, кто забыл, каково это — чувствовать? Смотри. — Он провёл рукой над кружкой, и в воздухе над ней возникло голографическое изображение — калейдоскоп лиц, сцен, жизней. Феликс в разных обличьях, в разные эпохи. Всегда яркий. Всегда с той же болью в глазах. И всегда рядом, в тени — фигура в чёрном, или солдат, или монах, или простой прохожий. Минхо. Связанные невидимой нитью. — Они раз за разом находят друг друга. Раз за разом любят. И раз за разом теряют. По нашему сценарию. По нашему приговору.

Чанбин закрыл глаза. Когда он открыл их, они светились мягким серебристым светом, полностью выдавая его истинную природу.
—Он звонит мне «гиё» и просит защитить его от навязчивых поклонников. Он доверяет мне, Чан. Он верит, что мы — просто его менеджер и телохранитель. Его семья. А мы… мы тюремщики. Наблюдающие за казнью, растянутой на века.

Он подошёл к окну, встал рядом с Чаном. За стеклом дождь теперь струился потоками, смывая краски города.
—Последний срок был назначен. И он сорвался. Дважды. Минхо нарушил правила. Техен усомнился. Ангел бездействовал. Теперь система видит угрозу. Скоро придут Исполнители. Они не будут разбираться. Они сотрут Феликса и всех, кто связан с ним кармически. Включая Минхо. Включая… всех, кто вмешался. Включая нас, если мы встанем на их сторону.

— Ты предлагаешь встать? — Чан посмотрел на него, и в его взгляде была не просьба, а поиск подтверждения.
—Я предлагаю перестать быть Стражами, — тихо сказал Чанбин. — Хотя бы на время. Я предлагаю стать… людьми. Которыми мы притворяемся для него все эти годы. Людьми, которые его любят и хотят защитить.

Он повернулся к стеллажу. Взял папку с именем Феликса. Не открывая, положил ладонь на обложку. Символы под его пальцами вспыхнули ярким золотым светом, а потом начали гаснуть, один за другим, как умирающие звёзды.
—Я стираю его из Книги Приговоров. Ненадолго. Это создаст путаницу в системе. Даст нам время.
—Это опасно, — предупредил Чан, но уже протягивал свою руку, чтобы присоединить свою силу к силе Чанбина. — Система быстро обнаружит сбой. Нас найдут.
—Пусть ищут, — ухмыльнулся Чанбин, и в этой ухмылке была вся его настоящая, древняя сущность — не телохранителя, а Воителя, одного из тех, кто когда-то поддерживал своды мироздания. — Мы не просто пыльные бюрократы, Чан. Мы — Стражи. И если мы решим, что какой-то закон несправедлив… у нас есть сила его оспорить.

Папка в его руках рассыпалась в золотистую пыль, которая растворилась в воздухе. В тот же миг далеко на побережье, в номере отеля, Феликс, сидевший рядом с Минхо, внезапно вздрогнул и схватился за грудь.
—Что? — обеспокоенно спросил Минхо.
—Не знаю… — Феликс выдохнул. — Как будто… что-то щёлкнуло внутри. Стало… легче. Странно.

В офисе Чанбин вытер пот со лба. Этот простой жест был чисто человеческим, но после него он выглядел по-настоящему уставшим.
—Готово. Теперь у него нет официального срока. Он — чистая душа с незакрытым кармическим долгом. Но без метки «к изъятию». Система будет считать это ошибкой. У нас есть, возможно, несколько дней. Пока они перепроверят данные.
—Что будем делать? — спросил Чан, и в его глазах загорелся давно не виданный огонь — огонь действия, а не наблюдения.
—Мы сделаем то, что должны были делать с самого начала, — сказал Чанбин, подходя к сейфу в стене. Он ввёл сложный код, и дверца открылась беззвучно. Внутри лежали не документы и не деньги. Там лежали два предмета, обёрнутых в простую ткань. — Мы защитим своего подопечного. Не как Стражи Порядка. А как Бан Чан и Со Чанбин. Его менеджер и телохранитель. Которые слишком к нему привязались, чтобы позволить какой-то там древней системе забрать его у них.

Он развернул ткань. Внутри лежали два узких, изящных кинжала. Лезвия были из тёмного, почти чёрного металла, который, казалось, поглощал свет, а рукояти были инкрустированы перламутром, на котором мерцали те же символы, что и на папках. Оружие Стражей. Не для убийства. Для разделения, для разрезания узлов, для защиты границ.

Чан взял один из кинжалов. Лезвие отозвалось на его прикосновение тихим, поющим звуком.
—Они все собрались там, на побережье, — сказал он. — Собирают свой собственный маленький легион. Думают, что борются в одиночку против всей системы.
—Тогда самое время присоединиться к ним, — Чанбин взял второй кинжал и спрятал его в скрытый пояс под рубашкой. — И показать этой системе, что когда двое древних Стражей решают полюбить своего подопечного… лучше не стоять у них на пути.

Он подошёл к окну и распахнул его. Ледяной дождь и вой ветра ворвались в тихий офис. Чанбин не моргнул. Он сделал шаг вперёд — не в пустоту, а на уплотнившийся под его ногой воздух. Он повернулся к Чану.
—Готов вернуться в поле, напарник?
Чан,уже стоящий рядом с ним в воздухе, улыбнулся той самой солнечной, открытой улыбкой, которую так любил Феликс.
—Я всегда был готов. Просто забыл, каково это — чувствовать, что ты защищаешь не просто душу в списке. А друга.

И они шагнули в ночь, растворяясь в струях дождя. За ними в офисе осталась лишь тишина, пустая кружка на столе и навсегда изменившийся баланс сил. Двое Стражей только что совершили первый, самый главный акт неповиновения. Они выбрали сторону. И теперь война за душу Ли Феликса из тихого противостояния с судьбой превращалась в необъявленную войну с самими основами мироздания. А они, Бан Чан и Со Чанбин, только что из судей стали её участниками. И возможно — самыми опасными из всех.