Любовь жнеца смерти

«Семья — это не всегда те, кто тебя рожает. Иногда это те, чьи души навсегда сплетаются в узлы боли, долга и любви, которую не может развязать даже смерть».

---

Шторм обрушился на побережье с яростью древнего божества. Ветер выл в щелях балкона, как раненый зверь, а волны бились о скалы, пытаясь смыть в пучину сам отель. Но внутри номера буря была куда тише и страшнее.

Когда Бан Чан и Со Чанбин материализовались из клубов теней и морской водяной пыли прямо посреди комнаты, атмосфера натянулась до предела. Феликс вскрикнул от неожиданности, отшатнувшись к Минхо. Хёнджин замер, уронив стакан с водой. Джисон мгновенно встал в защитную стойку, его крылья распахнулись, заливая комнату серебристым светом. Сынмин усмехнулся, но его пальцы уже сжимали тёмное пламя. Чонин прижал уши и подобрал хвосты. Техен просто повернул голову, его медовые глаза сузились — он узнал в них нечто большее, чем людей.

Но больше всех отреагировал призрак Чонгука. Он не просто встрепенулся. Он взревел — беззвучно, но так, что все сверхъестественные существа почувствовали вибрацию отчаяния и ярости в самой ткани реальности. Его форма вспыхнула ослепительно-голубым, почти белым светом, заставив даже Феликса, привыкшего к его присутствию, зажмуриться.

— Спокойно, — сказал Бан Чан. Его голос был не тем заботливым, тёплым тоном менеджера. Это был голос, в котором звучали отголоски веков, голос, привыкший к тишине архивов вечности. Он был всё ещё Чан — но открытый, без масок.

— Что… что происходит? — выдохнул Феликс, его взгляд метался от Чана к Чанбину. — Чан-гё? Бин-гё? Вы… как вы…

— Мы не просто твой менеджер и телохранитель, Феликс, — мягко сказал Чан. Он сделал шаг вперёд, и его обычная, чуть сутулая поза выпрямилась. От него исходила аура спокойной, неоспоримой власти. — Мы Стражи. Хранители Порядка и Баланса. Наша задача — следить за исполнением кармических приговоров. За… твоим приговором.

Тишина, последовавшая за этими словами, была оглушительной. Даже вой ветра за окном казался шёпотом.

— Нет, — прошептал Феликс, качая головой. — Нет, это невозможно. Вы… вы все эти годы…
—Любили тебя, — закончил Чанбин. Его резкие, обычно такие земные черты теперь казались вырезанными из мрамора. Но в его глазах горела та же боль, что и у Чана. — И в этом была наша пытка. Наблюдать. Вести записи. И знать, что рано или поздно система потребует свою долю. Твою душу.

Минхо медленно встал, заслоняя Феликса. Его лицо было бесстрастным, но глаза метали молнии.
—Так вы те, кто написал этот «приговор»? Кто обрёк его на эти жизни? Кто обрёк меня на эту службу?
—Мы — исполнители воли более высокой системы, — ответил Чан, не отводя взгляда. — Мы не писали закон. Мы лишь следили за его исполнением. Но… мы больше не можем.

Он посмотрел прямо на Феликса.
—Мы стёрли тебя из Книги Приговоров, Феликс. Ненадолго. У системы есть изъян — она считает себя непогрешимой. Ошибка вызовет задержку, проверку. У нас есть несколько дней. Возможно, неделя.

— Зачем? — голос Феликса дрогнул. — Почему сейчас? После всего этого?
—Потому что мы устали быть тюремщиками, — честно сказал Чанбин. Его рука непроизвольно легла на скрытый под одеждой рукоять кинжала. — Потому что смотреть, как ты улыбаешься нам, доверяешь нам, называешь нас семьёй… и знать, что мы ведём тебя на плаху — хуже любой кары, которую может придумать система.

В этот момент призрак Чонгука снова взревел. Он рванулся вперёд, проходя сквозь мебель, его полупрозрачные руки потянулись к Чанбину, как когти.
—ЛЖЕЦЫ! ПРЕДАТЕЛИ! ВЫ ЗНАЛИ! ВСЕГДА ЗНАЛИ!

Крик прозвучал не в ушах, а прямо в сознании каждого, заставив всех вздрогнуть. Феликс схватился за голову — голос Чонгука был наполнен такой болью и обвинением, которых он никогда раньше не слышал.

Чанбин не отшатнулся. Он смотрел на бушующего призрака с бесконечной, древней печалью.
—Мы знали, — подтвердил он тихо. — И это самая тяжёлая часть.

Он повернулся к Феликсу.
—Он не просто твой школьный друг, Феликс. Он никогда им не был. Призрак, который следует за тобой — это твой младший брат. Твоя кровь. Твоя плоть. В каждой из твоих жизней, где у тебя была семья, он рождался твоим братом. И в каждой из этих жизней… он погибал, защищая тебя. В семнадцать лет. Всегда. Его душа так сильно привязана к твоей, что не может уйти. Она застревает между мирами, становясь твоим вечным спутником, тенью, стражем. Он платит ту же цену, что и ты. Бесконечный цикл потерь.

Воздух вырвался из лёгких Феликса, как будто его ударили в живот. Он уставился на Чонгука, на этого мальчика, которого он знал вечность. Воспоминания, не из этой жизни, а из глубины души, хлынули на него лавиной.

Вспышка. Древняя Корея. Маленький братишка, цепляющийся за его её ханджи. «Нуна, не уходи!» Он она оборачивается, улыбается. «Я скоро вернусь». Но не вернулась. Вернулся весть о её смерти. А он, мальчик, поклялся отомстить. И погиб, наткнувшись на меч в шестнадцать.
Вспышка.Эпоха Чосон. Брат-подросток, подслушивающий у двери, как отец решает судьбу сестры. Его глаза полны ужаса. Ночь. Он пытается помочь ей сбежать. Часовой. Крик. Тишина. Семнадцать лет.
Вспышка.Современный Сеул. Школа. Весёлый, озорной Чонгук, который всегда заступается за тихого, странного Феликса. «Не трогайте моего друга!» Драка. Падение с лестницы. Навсегда семнадцать.

— Нет… — Феликс рухнул на колени, давясь рыданиями. — Нет, Чонгук… милый… прости… прости меня…
Призрак замер.Его яростный свет погас, сменившись дрожащим, голубым сиянием. Он медленно опустился перед Феликсом, его прозрачные руки пытались коснуться его щёк.
—Не плачь, нун… Феликс, — его голос в сознании Феликса стал мягким, каким был всегда. — Я не жалею. Ни в одной из жизней. Я твой брат. Моё место — защищать тебя. Даже если это навсегда.

Минхо стоял, опустив голову. Теперь он понимал. Понимал ту слепую, яростную преданность призрака. Это была не просто дружба. Это была кровная, кармическая связь, крепче любой магии.

— Система использует его привязанность, — холодно констатировал Техен, первый нарушив тягостное молчание. — Его неупокоенная душа — ещё один якорь, удерживающий Феликса в цикле. И ещё один рычаг давления. Если Феликс будет спасён, его брат, наконец, сможет обрести покой. Если нет… они будут терять друг друга снова и снова.

Джисон подошёл к Феликсу, опустился рядом. Его крылья мягко обняли их обоих — живого и мёртвого.
—Прости, — прошептал ангел. — Я знал. Но мне запрещено было говорить. Запрещено вмешиваться в кармические узлы.

Сынмин закатил глаза.
—О, великолепно! Просто семейная психотерапия с элементами загробной драмы и кармического абьюза. Тронуто до слёз. А теперь, может, перейдём к практической части? У нас тут, напоминаю, система с перепугу щупальцами шевелит. Что будем делать с этим милым семейным воссоединением под угрозой полного стирания?

Бан Чан вздохнул, проводя рукой по лицу. В этот момент он снова выглядел просто усталым человеком.
—Мы используем время, которое выиграли. Мы должны спрятать Феликса в месте, полностью изолированном от системного сканирования. Такие места есть, но они находятся в пограничье миров. Доступ к ним опасен.
—Я знаю одно, — неожиданно сказал Чонгук, его голос прозвучал твёрже. Все уставились на призрака. — Я… я чувствую их. Эти места. Когда ты, — он посмотрел на Феликса, — в опасности, я чувствую, как другие миры… зовут. Одно место… оно пахнет яблонями и старой бумагой. И тишиной.

Чанбин и Чан переглянулись.
—Архив Забвения, — произнёс Чанбин. — Пограничная зона, где хранятся отменённые судьбы и несостоявшиеся жизни. Система туда редко заглядывает — там нет ничего активного. Но попасть туда…
—Можно через Разлом Снов, — закончил Чонин, неожиданно оживившись. Все взгляды обратились к нему. Кумихо смущённо поправил невидимые уши. — Я… я иногда туда заглядываю. За… вдохновением. И за особой энергией. Туда можно пройти через зеркала, если знать как. Но путь охраняют Тени Незавершённого.

— Тогда нам нужен план, — сказал Минхо, и в его голосе вновь зазвучала привычная решимость, но теперь подкреплённая чем-то новым — не просто личной яростью, а ответственностью за всю эту странную, сломанную семью, что собралась вокруг Феликса. — Мы идём вместе. Все.

Хёнджин, который всё это время молчал, вжавшись в стену, поднял руку, как школьник.
—Извините, что перебиваю этот… совет бессмертных, но я, кажется, единственный здесь полностью человек. И я не совсем понимаю, куда и зачем мы идём. Но… — он глубоко вздохнул и подошёл к Феликсу, глядя на Чана и Чанбина, — если вы, те двое, кого он считал опорой все эти годы, теперь на его стороне… то и я там. Даже если мне светит какая-нибудь ужасная загробная участь. Он мой друг.

Феликс поднял заплаканное лицо. Он посмотрел на брата-призрака, на Минхо, на Джисона, на Сынмина и Чонина, на Техена, на Чана и Чанбина, на Хёнджина. В его груди, рядом с невыносимой болью от открывшейся правды, теплился маленький, слабый огонёк. Он был не один. Впервые за все свои бесчисленные жизни, против него была не вся вселенная. Часть её — пусть странная, пусть повреждённая — стояла с ним плечом к плечу.

— Хорошо, — прошептал он, вытирая слёзы. — Тогда… тогда мы идём. Всеми вместе. Чтобы положить конец этому циклу. Для меня. Для моего брата. Для всех нас.

Чонгук, призрак, вечный семнадцатилетний страж, медленно кивнул. В его голубых глазах, впервые за многие столетия, появилась не только боль, но и крошечная, хрупкая надежда. Возможно, в этот раз он сможет защитить своего брата не ценой вечного заточения, а ценой его окончательного освобождения. И своего собственного.