Любовь жнеца смерти

«Ревность — это не всегда желание обладать. Иногда это ужас, что кто-то другой увидит в твоём сокровище то же самое, что и ты. И, возможно, отнесётся к нему бережнее».

---

Джисон аккуратно, почти с благоговением, уложил бесчувственного Феликса в его постель. Он погасил свет, оставив лишь тусклый ночник в форме полумесяца. Призрак Чонгука, наконец пробудившись, метался по комнате, пытаясь понять, что произошло, но ангел мягко, но твёрдо отстранил его.
—Он цел. Он спит. И он не должен помнить. Ничего. Ни падения, ни… него.
Чонгук замер,его форма дрогнула от обиды и бессилия.
—Ты снова стираешь его память? Кто дал тебе право?!
—Необходимость, — скорбно прошептал Джисон. — Иногда незнание — единственная защита. Спи, Феликс. И пусть твои сны будут пустыми.

Он провёл ладонью над лбом друга, и последние обрывки воспоминаний о ветре, высоте и двух фигурах в чёрном растворились, как тени на рассвете.

---

Утро пришло бледное, с головной болью и ощущением тяжёлой, неосознанной потери. Феликс сел на кровати, теребя волосы. В памяти — чёткий кадр: он открывает дверь на крышу. Дальше — густой, непроницаемый туман. И снова — пробуждение в своей кровати. Ещё один провал. Ещё один вырванный кусок жизни. Он сжал голову руками, тихо застонав.

Звонок в дверь заставил его вздрогнуть. На пороге стоял Джисон с двумя огромными бумажными пакетами, от которых пахло свежей выпечкой и кофе.
—Принёс гуманитарную помощь уставшей звезде! — объявил он, сияя такой неестественно яркой улыбкой, что Феликса на секунду передернуло.

Джисон ворвался в квартиру, начал расставлять по тарелкам круассаны, фрукты, раскладывать сыры. Феликс молча наблюдал, сбитый с толку этой бурей активности.
—Джисон… что случилось?
—Ничего! Абсолютно! — тот налил кофе в огромные кружки. — Просто подумал, что нам нужно обычное утро. С обычным завтраком. И обычными разговорами. Садись.

Они сели. Джисон начал говорить. Он говорил обо всём и ни о чём. О том, как вчера чуть не подрался с хамами в метро. О новой музыкальной группе, которую открыл. О смешном видео с котиками. Он сыпал историями, как фокусник — конфетти, пытаясь заполнить пустоту в воздухе и в глазах друга. Феликс слушал, медленно разламывая круассан. Рядом материализовался Чонгук, сев на свободный стул. Он смотрел то на Феликса, то на Джисона, и его призрачное лицо было искажено подозрением.

— Ты что-то скрываешь, — тихо сказал Феликс, прерывая очередную байку Джисона о нерадивом бариста.
Джисон замолчал.Его улыбка потухла.
—Мы все что-то скрываем, Феликс. У каждого есть свои тени. Главное — не дать им съесть тебя заживо. — Он отпил кофе. — Просто… помни, что я рядом. Всегда. Даже когда тебе кажется, что ты один в полной темноте. Я… я найду тебя.

Это было слишком серьёзно. Слишком нагружено смыслом, который Феликс не мог расшифровать. Он просто кивнул.
—Спасибо за завтрак.

---

Тем временем Минхо, ведомый внутренним компасом жнеца, нашёл дом Техена. Это была не квартира и даже не ханок, а старая заброшенная часовня в горах на окраине Сеула, невидимая для обычных людей. Интерьер был аскетичен: каменный пол, деревянная скамья, и в центре — массивное кресло из тёмного дерева, в котором сидел Техен. Он не спал. Он смотрел на свои руки.

— Я знал, что ты придёшь, — сказал он, не поднимая головы. — Нарушитель к нарушителю. За советом? За сочувствием?

Минхо остановился в нескольких шагах. В часовне пахло ладаном, пылью и одиночеством.
—За ответом. Почему? — его голос был хриплым от невысказанных эмоций. — Ты мог исполнить долг. Должен был. Почему остановился?

Техен медленно поднял глаза. В дневном свете, пробивавшемся через разбитое витражное окно, его красота казалась ещё более нереальной и печальной.
—Ты задаёшь вопрос, на который сам знаешь ответ, Минхо. Ты смотрел на него. В полном смысле этого слова. Не как на задание. А как на… человека.

— Я вижу в нём больше, чем человека, — вырвалось у Минхо.
—Вот видишь, — Техен слабо улыбнулся. — И я увидел. Обычно души в момент смерти… они похожи на угасающие лампочки. Трепещущие, блеклые. Его душа… она была похожа на сверхновую. Взрыв света в самой гуще тьмы. Я не могу унести с собой взрыв. Я могу только обжечься. — Он помолчал. — И ещё… в нём есть что-то, что напоминает мне о нас. О том, какими мы были. До того, как стали этим.

Минхо почувствовал, как в его мёртвую грудь впивается холодное, острое лезвие. Ревность. Глупая, иррациональная, дикая. Он не хотел, чтобы кто-то ещё видел эту красоту. Не хотел, чтобы кто-то ещё чувствовал эту боль от соприкосновения с ней. Особенно другой жнец. Особенно тот, кто выглядел так, будто сошёл с подиума в загробный мир.

— Тебе… он понравился? — спросил Минхо, и его собственный голос показался ему чужим.
Техен задумчиво наклонил голову.
—«Понравился» — слишком маленькое слово. Он… зацепил. Как крючок. Остался в памяти. Обычно я забываю лица через мгновение после работы. Его лицо… я всё ещё вижу. — Он встал и подошёл к грубому деревянному столику, где стоял графин с янтарной жидкостью и два стакана. — Выпьешь? Со мной мало кто пьёт. Ты будешь первым за последние… сто лет.

Минхо, движимый странным желанием разделить эту отчаянную тоску, кивнул. Они пили виски. Молча. Каждый глоток жег горло, но не согревал. Они пили за забытые рассветы, за невысказанные слова, за красоту, которая обречена на тлен, и за тех, кто осмелился на неё посмотреть. Минхо пил ещё и чтобы затопить ревнивую горечь на дне души.

Он вышел из часовни, когда солнце было уже высоко. Он был пьян. По-настоящему, по-человечески пьян. Его безупречная координация дала сбой, он шатался, спускаясь по горной тропе. Алкоголь не мог изменить его сущность, но он на время притупил железный контроль, выпустив наружу всё подавленное отчаяние, страх и ту самую дурацкую, юношескую ревность.

---

Вернувшись домой, он застал неожиданную картину. Сынмин, засучив рукава дорогой шёлковой рубашки, вешал на сушилку в маленьком внутреннем дворике постиранное бельё. Движения были резкими, почти яростными. Он бросал прищепки, будто это были ножи.
—А, вернулся наш герой, — бросил он, не оборачиваясь. — Пахнет… отчаянием и выдержанным скотчем. Удачно провёл время с коллегой-соперником? Обсудили, чьи крылья… то есть, мантия, чернее?

Минхо не ответил. Он стоял в дверном проёме, глядя на демона, который вдруг занимался такой приземлённой, человеческой работой. В этой банальности было что-то настолько хрупкое и несовместимое с их природой, что последние остатки контроля в Минхо рухнули.

Он шагнул вперёд, пошатнулся, и прежде чем Сынмин успел отреагировать, обхватил его руками сзади, прижавшись лбом к его спине. И… заплакал. Тихими, разрывающимися, беззвучными рыданиями, от которых содрогалось всё его тело. Он плакал за восемьдесят лет одиночества. За Феликса, которого не мог спасти навсегда. За Техена, который тоже увидел свет. За несправедливость всего сущего.

Сынмин окаменел. Прищепка выпала у него из пальцев. Он ненавидел физический контакт. Считал его грубым и бесполезным. Но сейчас… сейчас он чувствовал, как дрожит это вечное, незыблемое существо. Как его собственные демонические силы, всегда готовые к атаке или защите, беспомощно замерли. Он медленно, очень медленно, положил свою руку поверх рук Минхо, сжимавших его в объятиях. Не похлопал, не оттолкнул. Просто положил.

— Вот чёрт, — тихо выдохнул Сынмин. — Теперь я определённо вляпался.

Именно эту картину — могущественного жнеца, рыдающего в объятиях язвительного демона на фоне нелепо болтающихся на верёвке носков и простыней — и увидел Чонин, заглянувший через калитку. Его глаза округлились, хвосты встали дыбом. Он тихо, на цыпочках, отступил, решив, что сегодняшний день уже переполнен событиями, которые его лисья психика не вместит.

---

На съёмочной площадке «Прах крыльев» царила атмосфера сосредоточенной творческой лихорадки. Феликс в белоснежном ангельском облачении с подвешенными на почти невидимых нитях полу-обугленными крыльями стоял на краю искусственной скалы. Ему предстояло сыграть первую встречу с героиней — смертной девушкой, заблудившейся в лесу на краю мира.

— Камера! Мотор! — скомандовал режиссёр.

Феликс сделал вдох и изменился. Из его глаз ушла привычная тревога, остался лишь бесконечный, древний покой и глубокая, бездонная грусть. Он опустил взгляд на актрису, игравшую героиню, и в его глазах промелькнуло не любопытство, а узнавание. Как будто он ждал её тысячелетия.

— Ты заблудилась, дитя смертных, — произнёс он, и его голос зазвучал иначе — чище, звонче, с лёгким металлическим эхом. — Здесь нет троп для живых.

Это был не просто актёрский этюд. Это было заклинание. Весь съёмочный павильон замер. Хёнджин, пришедший поддержать друга и сидевший в кресле режиссёра, забыл дышать. Бан Чан и Чанбин стояли сбоку, и даже скептичный Чанбин выдохнул: «Чёрт…».

— Кат! — крикнул режиссёр, и восторг в его голосе был неподдельным. — Идеально! Феликс-сси, это было… божественно. В прямом смысле.

Феликс выдохнул, и Ариэль исчез, оставив просто усталого молодого человека. Его взгляд встретился с восхищённым взглядом Хёнджина. После съёмок они отошли в сторону, где Бан Чан уже налил им кофе.

— Ты сегодня… это было что-то на грани, — сказал Хёнджин, всё ещё под впечатлением. — Я реально поверил, что ты ангел. Страшно красиво и страшно грустно.

— Спасибо, — Феликс улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз. Он чувствовал странную опустошённость, будто отдал кусок своей собственной души на этом дубле. — Иногда кажется, что я не играю, а вспоминаю.

Хёнджин обнял его за плечи.
—Слушай, всё это безумие с графиками и съёмками… Давай смотаемся на выходные. Куда-нибудь. На горячие источники. Или на море. Просто поболтаем. Без камер, без призраков, без всего.

Идея показалась Феликсу глотком свежего воздуха.
—Да. Давай. Мне это нужно. Как воздух.

Они договорились, обсудили детали. И на миг, всего на миг, гнетущее ощущение надвигающейся беды отступило, уступив место простой, человеческой надежде на пару дней покоя. Феликс не знал, что за эти выходные баланс мироздания снова пошатнётся, и цена за его жизнь вырастет ещё больше. Он просто знал, что хочет увидеть море. И что где-то там, в городе, есть человек в чёрном, о котором он думает чаще, чем должен бы.