Любовь жнеца смерти

«Иногда душа узнаёт другую душу не по воспоминаниям, а по шрамам. По тому, как они болят в унисон под чужими пальцами».

---

После визита высших жнецов в доме повисла тяжёлая, звенящая тишина, будто после взрыва, который не издал звука. Минхо всё ещё стоял на коленях, пальцы впились в паркет так, что дерево затрещало. Перед глазами всё ещё стояло его собственное падающее тело, звук выстрела отдавался в черепе глухим гулом.

— Встань, — сказал Сынмин, его голос был непривычно лишён насмешки. Он сам поднялся с пола, отряхивая несуществующую пыль с бархатного пиджака. — Они ушли, но ненадолго. А мы тут сидим, как приговорённые.

Чонин, бледный, с поджатыми хвостами, кивнул, медленно поднимаясь.
—Нужно… нужно сделать что-то обычное. Чтобы прийти в себя. Как люди.

Минхо медленно поднял голову. В его глазах бушевала буря из вины, ярости и обречённости.
—Какая разница? За ним придёт другой.
—Значит, нужно успеть сделать что-то до его прихода, — парировал Сынмин. Он подошёл к Минхо и резко дёрнул его за рукав, заставив встать. — Встал. Умылся. Пошли в магазин.

Это было настолько абсурдно, так далеко от эпической битвы с силами загробного мира, что Минхо на секунду остолбенел.
—В магазин?
—Да, чёрт возьми, в магазин! За продуктами! Я хочу стейк. А лисёнок, наверное, мороженого хочет. А ты… ты будешь нести сумки. Это тебя отвлечёт.

Их поход в ближайший супермаркет высокого класса был сюрреалистичным зрелищем. Сынмин, безупречный и язвительный, выбирал говядину вагю с видом знатока. Чонин, постепенно приходя в себя, совал в тележку пачки печенья и яркие упаковки с замороженными сладостями, его хвосты (невидимые для обычных людей) непроизвольно подрагивали от интереса. Минхо молча катил тележку, его чёрный костюм и ледяная аура заставляли других покупателей невольно сторониться. Он смотрел на эти нормальные, человеческие вещи: на баночки со специями, на пакеты молока, на фрукты под идеальным светом. Всё это казалось ему артефактами с другой планеты, к которой он когда-то принадлежал.

Именно в этот момент, когда он разглядывал упаковку кунжутного масла, в кармане зажужжал телефон. Неизвестный номер. Сердце (или его призрак) ёкнуло. Он ответил.

— Алло? — прозвучал в трубке голос, от которого всё внутри Минхо замерло, а потом рванулось в бешеном, запретном ритме. — Это Феликс. Ли Феликс. Мы вчера… в кафе познакомились. Извините, что беспокою…

— Ничего, — перебил Минхо, заставляя свой голос звучать ровно. Рядом Сынмин замер с бутылкой соевого соуса в руке, насторожившись. — Что случилось?

— Всё в порядке, просто… — на том конце вздохнули. — Мне сегодня не по себе. И почему-то подумалось о вас. Не хотите… прогуляться? В парке? Если вы, конечно, свободны.

Минхо закрыл глаза. Каждая клетка его существа кричала «нет». Отдалиться. Не впускать глубже. Не обрекать себя на ещё большую боль. Но другие его части, те, что восемьдесят лет были мертвы и теперь вдруг ожили, уже отвечали:
—Хорошо. Где и когда?

Договорившись о встрече у входа в Сеульский лес через час, он положил трубку. Сынмин приподнял бровь.
—Романтическая прогулка на фоне апокалипсиса. Оригинально.
—Заткнись, — беззлобно бросил Минхо, но в его глазах была паника. Паника и надежда — гремучая смесь.
—Я пойду с тобой, — заявил Чонин. — Невидимым. На всякий случай. Мало ли что.

---

Парк был почти пуст в этот будний день. Осенние клёны горели багрово-золотым пожаром, сбрасывая листья на промозглые дорожки. Феликс ждал у входа, закутавшись в бежевое пальто, с кружкой кофе навынос в руках. Рядом с ним, скрестив руки, стоял Чонгук. Его призрачная форма сегодня была напряжённой, почти вибрирующей.

Увидев Минхо, Феликс улыбнулся, но улыбка была усталой, с налётом той самой тревоги, о которой он говорил Хёнджину.
—Спасибо, что пришли. Я понимаю, что это странно — звонить почти незнакомому человеку.

— Не странно, — сказал Минхо, подходя. Его взгляд на мгновение скользнул на Чонгука. Призрак в ответ оскалился.
—Он здесь, — прошипел Чонгук Феликсу, зная, что тот его услышит. — И он смотрит прямо на меня. Видит меня, Феликс. Ты чувствуешь? Он не просто человек.

Феликс чуть поморщился, как от головной боли, но сделал шаг навстречу Минхо.
—Купил вам кофе, — протянул второй стаканчик. — Не знаю, как вы любите, поэтому взял латте с корицей. Кажется, согревает.

Пальцы их коснулись при передаче. Минхо почувствовал живое, тёплое тепло кожи Феликса и чуть не отпрянул, как от ожога. Он взял стаканчик, чувствуя, как это простое человеческое действие — держать картонный стакан — наполняет его странным, щемящим чувством.
—Спасибо. Пойдёмте?

Они пошли по аллее, утопая в шелесте листьев. Чонин, невидимый, следовал на почтительном расстоянии, его лисьи уши настороженно ловили каждый звук. Чонгук шёл по другую сторону от Феликса, не сводя с Минхо глаз.

— Мне кажется, мы знакомы сто лет, — неожиданно произнёс Феликс, глядя перед собой. — Не в смысле реинкарнации или чего-то такого эзотерического. А просто… ощущение. Как будто можно молчать и не чувствовать неловкости. Такое бывает только с людьми, которых знаешь очень-очень давно.

Минхо глотнул слишком горячий кофе. Горечь корицы и сладость молока смешались на его языке — сложный, многослойный вкус, похожий на то, что он чувствовал сейчас.
—Возможно, — осторожно сказал он. — Некоторые связи… они вне времени. Они просто есть.

— Вы верите в судьбу? — спросил Феликс, остановившись у небольшого пруда, где утки собирались в стаи перед отлётом.
—Я знаю, что она существует, — ответил Минхо с такой горькой убеждённостью, что Феликс обернулся к нему. — Но я также знаю, что её можно ненавидеть. И пытаться бороться.

«Не слушай его, Феликс! — кричал Чонгук. — Он говорит как тот, кто знает конец твоей истории! Отойди от него!»

Но Феликс, будто не слыша внутреннего голоса друга (или сознательно игнорируя его), сел на скамейку.
—Я борюсь с чем-то с детства, — тихо признался он. — С… пустотами. В памяти. В ощущениях. Иногда мне кажется, что я не цельный. Что от меня откалываются куски, и я не могу их найти. Как будто я теряю сам себя по частям.

Минхо сел рядом, оставив между ними расстояние в ладонь. Это расстояние казалось ему пропастью.
—А что ты помнишь? Из настоящего, важного?
Феликс задумался,крутя кольцо на пальце.
—Помню запах хлеба из пекарни возле школы. Помню, как смеялся с лучшим другом так, что живот болел. Помню первую съёмку и дикий страх. Помню чувство, будто за мной всегда кто-то наблюдает… но не со злом. С печалью.

Он говорил о Чонгуке. Минхо понял это. И понял, что призрак — не просто случайное привидение. Это часть души Феликса, его анкер в мире живых.
—Твой друг… тот, с которым смеялся. Он умер? — спросил Минхо, уже зная ответ.
Феликс кивнул,не удивляясь проницательности.
—Да. Его не стало, когда нам было семнадцать. И с тех пор… с тех пор я вижу других. Постоянно. Они повсюду. — Он рискнул взглянуть на Минхо, ища в его глазах отвращения, страха. Но увидел лишь глубокую, древнюю печаль и… понимание. — Вы не шокированы?

«Скажи ему правду! — требовал Чонгук. — Скажи, что ты видишь меня прямо сейчас! Скажи, кто ты!»

— Нет, — сказал Минхо. — Я не шокирован. Мир гораздо сложнее, чем кажется. И в нём есть место для многих теней. Главное — не дать им затмить тебя самого.

Они говорили ещё долго. О простых вещах. О музыке (Феликс признался в любви к старым саундтрекам, Минхо удивил его знанием забытых мелодий 40-х). О книгах. О том, как страшно иногда просыпаться в тишине собственной квартиры. Разговор тек легко, естественно, как будто они и правда были старыми друзьями, наверстывающими упущенное за столетия.

Чонгук постепенно умолк. Он видел, как напряжение спадает с плеч Феликса, как его улыбка становится менее натянутой, более настоящей. И видел, как смотрит на него Минхо. Взгляд жнеца был не враждебным. Он был… уважительным. И полным той же боли, что и у Феликса. Призрак отступил, сев на дальний край скамейки, чувствуя странное, неприятное осознание: этот человек, эта угроза, возможно, понимает Феликса лучше, чем он, призрак, застрявший в прошлом.

Когда начало смеркаться, Феликс взглянул на часы и с сожалением вздохнул.
—Мне нужно ехать. Вечером репетиция. — Он встал, помялся. — Но… можно я ещё раз позвоню? Встретимся снова?

Минхо поднял на него глаза. В сумерках его черты казались мягче, моложе, но в глубине глаз по-прежнему стояла вечность.
—Можно. Всегда, — он сказал это так просто и так тяжело, будто давал клятву.

Феликс улыбнулся, кивнул и, развернувшись, пошёл к выходу из парка. Чонгук бросил на Минхо последний сложный взгляд и поплыл следом.

Минхо долго сидел на скамейке, пока тени не слились в одну сплошную синеву. Кофе в его руке давно остыл.
—Тронуто, — раздался голос Сынмина. Он материализовался из-за ствола клёна, жуя яблоко. Чонин появился рядом, видимым, с пакетиком жареных каштанов в руках. — Прямо до слёз. Два потерянных мальчика находят друг друга в холодном мире. Жаль, что один из них должен умереть, а другой — либо убить, либо сойти с ума от горя.

— Заткнись, — сказал Минхо, но беззлобно. Он встал, размяв затекшие конечности. В груди у него было странное, новое ощущение. Не только тяжесть предстоящей битвы, но и тепло. Маленькое, хрупкое, украденное у судьбы тепло от того, что он видел, как Феликс смеялся. Что на час забыл о своих призраках. И что этот час подарил ему Минхо.

— Что теперь? — спросил Чонин, предлагая ему каштаны.
—Теперь, — Минхо отломил кусочек, сладковатый вкус напомнил ему о давно забытых осенях его человеческой жизни, — теперь я знаю, за что именно я буду сражаться. Не просто против судьбы. За этот смех. За это ощущение «ста лет знакомства». За право слышать его голос ещё один день.

Они пошли прочь из парка, трое сверхъестественных существ, затерянных в человеческом мире. А позади, на скамейке, остался невидимый след — картонный стаканчик с недопитой корицей и ощущение, что в холодный осенний день ненадолго прикоснулись друг к другу две одинокие души, чьи истории были написаны кровью и звёздной пылью задолго до этой встречи.