Любовь жнеца смерти

«Когда бессмертные начинают бояться — это первый признак того, что в игре появилась любовь. А любовь, как известно, сильнее смерти. И опаснее её в тысячу раз».

---

Солнечный свет, струящийся через панорамные окна пентхауса Хёнджина, казался насмешкой. Феликс сидел на огромном белом диване, сжимая в пальцах чашку с остывшим чаем. Хёнджин метался по гардеробной, швыряя на пуфы дорогие рубашки и куртки.

— Нужно что-то… не такое, — бормотал он, примеривая перед зеркалом кожаный жилет. — Что-то дерзкое, но не вызывающее. Чтоб отражало мятежный дух, но не отпугивало консервативных продюсеров…

— Хён, — тихо позвал Феликс.

Голос звучал так потерянно, что Хёнджин замер и обернулся. Он отбросил жижет и сел рядом, положив руку на колено другу.
—Что-то случилось. Говори.

Рядом, прислонившись к стеклянной стене, стоял Чонгук. Его призрачный взгляд был полон тревоги. Он знал, что Феликс не помнит ночи, но чувствовал последствия — трещину в душе, куда затекал ледяной ужас.

— Я не помню, — начал Феликс, уставившись в чашку. — Вчерашний вечер. Я вышел погулять. Помню, как закрыл за собой дверь. А дальше… провал. Просыпаюсь утром в кровати. Всё на своих местах. Но здесь… — он ткнул себя пальцем в грудь, прямо над ключиком-амулетом. — Здесь всё сжато. Как будто я увидел что-то ужасное. Или сделал. И мой мозг… стёр это.

Хёнджин побледнел. Он давно подозревал, что странности Феликса выходят за рамки «художественной натуры». Но слышать это вслух было страшно.
—Может, стресс? Переутомление? У тебя же бешеный график…
—Нет, — резко перебил Феликс. — Это не впервые. Такие провалы… они были и раньше. Но никогда не были такими… абсолютными. Как будто кто-то взял и вырезал кусок моей жизни скальпелем.

Он поднял на Хёнджина глаза, и в них была такая незащищённая мольба, что у того перехватило дыхание.
—Я боюсь, Хён. Боюсь, что схожу с ума по-настоящему. Или что… что со мной происходит что-то, чего я не могу понять.

Хёнджин обнял его, крепко, по-братски. Чонгук, неспособный на физическое утешение, лишь сжал свои прозрачные кулаки, и по гардеробной пронёсся холодный сквозняк.
—Мы во всём разберёмся, — твёрдо сказал Хёнджин. — Слышишь? Я никуда не дам тебя пропасть. Даже если придётся связаться со всеми экстрасенсами Кореи.

Феликс хмыкнул, но в его смехе слышались слёзы.
—Спасибо. Просто… побудь рядом. Иногда мне кажется, что я вот-вот растворюсь в этом тумане, который всё время у меня в голове.

---

Тем временем в доме в Букачхоне царила гнетущая атмосфера. Минхо не находил себе места. Он ходил из комнаты в комнату, его обычно бесшумные шаги теперь отдавались глухим стуком по деревянному полу. Он чувствовал приближение расплаты. Воздух пахнал озоном и сталью — верный признак вмешательства высших сил.

Сынмин, сидевший в кресле с древним фолиантом в руках, сначала лишь язвительно ухмылялся, наблюдая за метаниями жнеца.
—Решил заняться фитнесом? Кардио в виде ходьбы по кругу — отличный выбор для бессмертного. Сжигает лишнюю тревогу.

Но когда Минхо, проходя мимо, случайно задел полку, и та затряслась, а по лицу жнеца пробежала судорога настоящей боли, Сынмин отложил книгу. Его насмешливый взгляд стал пристальным и аналитическим.
—С тобой что-то не так. И это не просто утреннее похмелье от содеянного доброго дела. Что случилось? Ты нарушил правило. Какое именно? Не просто опоздал, да?

Минхо остановился, спиной к демону. Он смотрел в окно на безмятежный сад, который он больше не мог видеть без ощущения надвигающейся бури.
—Я коснулся души до назначенного часа. Я остановил предназначенную смерть.
Тишина в комнате стала густой,как смола.
—Ах, — протянул Сынмин, и в его голосе впервые появился оттенок не mockery, а холодного интереса. — Вот оно что. Ты не просто нарушил протокол. Ты плюнул в самое лицо балансу. Идиот. Романтичный, безнадёжный идиот.

В этот момент в дом влетел Чонин, пахнущий морозом и сладкой ватой. Он сразу почуял напряжение.
—Что опять? — спросил он, сбрасывая куртку и позволяя своим хвостам на секунду раскинуться во всей красе.
—Наш дорогой жнец устроил бунт на корабле, — объяснил Сынмин. — Спас ту самую душу, которую должен был забрать.
Чонин округлил глаза.
—Серьёзно? Но… зачем?
—Вопрос на миллион, — кивнул Сынмин, вставая и подходя к Минхо. — И теперь за ним придут. Не ангелы-няньки вроде того его хранителя. За ним придут его же братья по ремеслу. И разорвут его на части, заставив посмотреть на все его прошлые ошибки. А потом соберут обратно, но уже сломанным навсегда.

Минхо наконец обернулся. Его лицо было каменным, но в глазах бушевал ад.
—Пусть приходят. Я не отдам его.

---

В это же время Джисон, приняв облик обычного молодого человека, сидел в кафе рядом со зданием агентства Феликса. Его острый слух улавливал каждый звук на три квартала вокруг. И он услышал разговор Бан Чана и Чанбина за столиком у окна.

— Сценарий просто безумный, — говорил Чан, листая распечатку. — Феликс играет падшего ангела, который влюбляется в смертную девушку. Но он не просто падший — он тот, кто добровольно отказался от крыльев, чтобы спасти её от предначертанной смерти. И за это высшие силы насылают на него проклятие: каждый раз, когда он к ней прикасается, он теряет часть своих воспоминаний.

Чанбин присвистнул.
—Мрачновато. Но сильно. И как финал?
—Открытый, — вздохнул Чан. — Он либо полностью забудет её и обретёт покой, либо, вспомнив всё в последний миг, исчезнет, чтобы дать ей жить. Феликсу нужно будет играть эту медленную утрату себя… Боюсь, как бы это не ударило по его собственному состоянию.

Джисон замер, и кофейная чашка треснула у него в пальцах. Он не обратил внимания на горячую жидкость, облившую руку. Слишком уж зловещим было это совпадение. Падший ангел. Добровольный отказ. Потеря памяти. Спасение ценной собственной сущности. Это была не просто дорама. Это было зеркало. Предупреждение. Или насмешка.

---

— Мы поможем тебе, — неожиданно заявил Чонин, прерывая тягостное молчание в гостиной.
Минхо и Сынмин удивлённо посмотрели на него.
—Что? — переспросил демон.
—Поможем, — повторил кумихо, и его хвосты выпрямились решительно. — Я не знаю, что там у вас за правила и балансы. Но я видел этого человека, Феликса. Я видел его ауру. Она… чистая. И разбитая. Как старинная ваза, которую сто раз склеили. Он не заслуживает такой смерти. И… — он покосился на Сынмина, — ты тоже в душе не хочешь, чтобы его забрали. Тебе просто интересно, чем закончится этот бардак.

Сынмин усмехнулся, но не стал отрицать.
—Помочь? Милый лисёнок, против высших жнецов мы с тобой — пыль.
—Не только мы, — сказал Минхо тихо. — Но я принимаю вашу помощь. Хотя бы потому, что мне не на кого больше надеяться.

И в этот самый момент воздух в комнате сгустился и задрожал. Температура упала на двадцать градусов. Из углов, из самой тени, стали материализоваться фигуры. Их было трое. Одетые в такие же чёрные костюмы, как у Минхо, но их чернота была абсолютной, поглощающей свет. Лиц под капюшонами не было видно, только пустота.

— Ли Минхо, — прозвучал голос, исходящий сразу ото всех трёх. Он был лишён тембра, пола, эмоций. — Нарушение Закона Номер Один. Вмешательство в предопределённую смерть. Приговор — немедленное изъятие и пересмотр.

Минхо встал в защитную стойку, но знал, что сопротивление бесполезно. Сынмин медленно поднялся, его пальцы сжались, и вокруг них заплясали крошечные язычки тёмно-багрового пламени. Чонин ощетинился, его глаза засветились золотым лисьеим светом, а девять хвостов встали дыбом.

— Он наш, — просто сказал Сынмин.

Высшие жнецы не отреагировали. Один из них поднял руку. Комната вдруг пропала. Все они оказались в пустом, белом, бесконечном пространстве.

— Наказание — созерцание корня нарушения, — прозвучал голос. Перед Минхо начало разворачиваться видение.

---

Прошлое. 1940-е годы.
Молодой Ли Минхо,настоящий, живой, стоит на том же мосту через Ханган (тогда ещё более узком и деревянном). Он в потрёпанном, но чистом костюме. В руке — смятая фотография. На ней — улыбающийся юноша с бездонными глазами. Его имя было Ким Тхэён. Его любовь. Его жизнь.
Война унесла Тхэёна.Не на фронте. От тифа, в бедном госпитале. Минхо получил письмо спустя месяц после похорон.
Боль была такой всепоглощающей,что физически перекрывала дыхание. Он не ел, не спал. Он чувствовал лишь ледяную пустоту, расширяющуюся в груди.
Он смотрит на воду.В кармане — пистолет, добытый с огромным трудом. Один патрон.
«Без тебя этот мир— просто склеп», — шепчет он.
Подносит дуло к виску.Палец на спусковом крючке.
Звук выстрела грохается в настоящем,эхом отдаваясь в белом пространстве. Минхо-настоящий кричит беззвучно, чувствуя ту же боль, тот же ужас, то же отчаяние. Он вынужден смотреть, как его собственное тело падает на деревянный настил, как кровь растекается, как из тела поднимается его собственная растерянная душа. И как тогда появляется другой жнец, такой же безликий, и забирает его.
«Самоубийца.Отказ от дара жизни. Наказание — вечная служба. Забирать тех, кто хочет жить, но не может».

---

Минхо в настоящем стоял на коленях, давясь беззвучными рыданиями. Смотреть на это было невыносимо. Высшие жнецы приблизились, чтобы взять его.

— Нет! — взревел Сынмин. Его глаза загорелись алым, и он рванул вперёд, не атакуя жнецов, а ударив по самому пространству. Его демоническая энергия, чёрная и вязкая, как смола, ударила в белую пустоту, и та затрескалась. Чонин в это время запел — странную, древнюю мелодию на забытом языке. Его голос, чистый и гипнотический, обвивался вокруг жнецов, не причиняя вреда, но сковывая, запутывая их в паутине иллюзий и отвлекающих образов.

Это было не сражение — это была диверсия. Демон и кумихо не могли победить силы загробного правосудия. Но они могли создать помеху. На мгновение.

Белое пространство рухнуло. Они все снова оказались в гостиной дома в Букачхоне. Высшие жнецы стояли неподвижно, слегка пошатываясь от неожиданного воздействия иллюзий Чонина.
—Он под нашей защитой, — выдохнул Сынмин, вытирая кровь, потекшую из носа от напряжения. — По крайней мере, под нашей крышей. Вы не можете взять его здесь и сейчас. В этом месте есть… другие договоры.

Один из высших жнецов медленно повернул свою безликую голову к Сынмину, будто изучая диковинное насекомое.
—Демон-контрактник. Ты играешь с огнём, который сожрёт и тебя.
—О, я обожаю жару, — усмехнулся Сынмин, хотя его руки дрожали.

Жнецы замерли, потом, будто по незримому сигналу, стали растворяться в тенях.
—Нарушение зафиксировано, — прозвучал их голос на прощание. — Ли Минхо остаётся на своей должности под усиленным наблюдением. Судьба души Ли Феликса неизменна. Её исполнит другой. В назначенный час. Ничто не спасёт его вторично.

И они исчезли. Давление спало. Чонин рухнул на пол, тяжело дыша, его хвосты бессильно волочились по полу. Сынмин прислонился к стене, закрыв глаза. Минхо всё ещё стоял на коленях, его плечи тряслись. Он только что был вынужден пережить свою самую страшную боль и узнал, что его жертва была напрасной. За Феликсом придёт другой. Более безжалостный. Не знающий сомнений.

Он поднял голову. Его глаза, полные слёз ярости и отчаяния, встретились со взглядом Сынмина.
—Что теперь? — хрипло спросил жнец.

Сынмин, всё ещё бледный, но с привычной язвительной искоркой в глазах, вытер кровь с губ.
—Теперь, дорогой сосед, мы начинаем настоящую войну. Против правил, против судьбы и против того другого жнеца, который уже, наверное, получил задание. Весело, правда?

А за окном, в наступающих сумерках, город зажигал огни, не подозревая, что в его сердце разворачивается битва за одну-единственную, хрупкую, обречённую душу. И что часы, отсчитывающие время до новой попытки смерти, уже тикали снова.