Эффект бабочки

Три дня до дебютного шоу. Общежитие. Комната 304.

Феликс проснулся от того, что кто-то дышал ему в затылок.

Он открыл глаза. Комната тонула в сером утреннем полумраке. Шторы были задёрнуты неплотно, и сквозь щель пробивалась полоска света от уличного фонаря, который забыли выключить на рассвете.

Минхо прижимался к нему со спины. Рука обнимала за талию, колено втиснулось между ног, дыхание щекотало шею.

Феликс замер, боясь пошевелиться.

За прошедший месяц они так и не спали вместе по-настоящему. В комнате всегда был Хёнджин. А если его не было — они просто сидели обнявшись, смотрели фильмы, говорили. Но ночью каждый уползал на свою кровать. Слишком рискованно. Слишком страшно.

Но сегодня, видимо, Минхо приснилось что-то, и он перебрался во сне.

Феликс лежал и слушал его дыхание. Ровное, глубокое. Спит.

Телефон на тумбочке зажужжал. Феликс потянулся, едва не разбудив Минхо, схватил экран.

Мама — высветилось на дисплее.

Не его мама. Мать Минхо.

Феликс за последний месяц видел это имя на экране раз пятьсот. Минхо не брал трубку. Ни разу. Просто сбрасывал или оставлял игнорить.

Сейчас телефон жужжал и жужжал.

— М-м-м... — Минхо завозился сзади, сильнее прижимаясь. — Кто там?

— Твоя мать, — шепнул Феликс.

Минхо открыл глаза. Секунду смотрел в затылок Феликса, потом уткнулся носом ему в шею и выдохнул:

— Сбрось.

— Она уже двадцать раз звонила за утро.

— И ещё двадцать позвонит.

Феликс сбросил вызов. Телефон тут же зажужжал снова.

— Господи, — Минхо сел на кровати, потёр лицо. — Дай сюда.

Он взял телефон, посмотрел на экран. Нажал на кнопку.

— Алло.

Феликс замер. Впервые за месяц.

— Минхо! — голос Кан Соры в динамике было слышно даже Феликсу. — Минхо, сынок, наконец-то! Ты где?! Почему не берёшь трубку?! Мы с отцом с ума сошли!

— Я в порядке, мам, — голос Минхо звучал устало. — Жив, здоров.

— Где ты?! Мы обыскались! В общежитие звонили, там какие-то люди сказали, что ты там живёшь, но нас не пустили! Что за дела?!

— Я живу здесь. Это общежитие компании. Я теперь стажёр.

— Какой стажёр?! Ты должен учиться! Ты должен быть дома!

— Мам, — перебил Минхо. — Мне почти девятнадцать. Я сам решаю, где мне жить.

Пауза.

— Это он? — голос Кан Соры изменился, стал тоньше, злее. — Это Феликс тебя настроил? Я знаю, это он!

— Мам, прекрати.

— Он всегда был странным! Я говорила тебе! Он неудачник, он ничтожество, он тебя испортит! Минхо, послушай меня, вернись домой, пока не поздно!

Феликс видел, как скулы Минхо сжались. Как побелели пальцы, сжимающие телефон.

— Мам, — сказал он очень тихо. — Ещё одно слово про него — и ты никогда меня больше не услышишь.

— Что?!

— Ты слышала. Я серьёзно.

— Минхо! Минхо, не смей!

Он сбросил вызов.

Телефон упал на кровать.

Тишина.

Феликс смотрел на него. Минхо сидел, уставившись в стену.

— Ты не должен был из-за меня... — начал Феликс.

— Должен, — перебил Минхо. — И буду.

Он повернулся, посмотрел на Феликса. Глаза красные, но злые.

— Я устал, — сказал он. — Устал от того, что она решает, кто чего достоин. Устал от её "неудачник", "ничтожество". Ты — лучшее, что было в моей жизни. И я никому не дам тебя оскорблять.

Феликс сел, придвинулся ближе. Обнял.

— Спасибо, — прошептал он.

Минхо уткнулся лицом ему в плечо.

— Я люблю тебя, — глухо сказал он. — И плевать мне на всех.

---

День концерта. За кулисами.

Феликс никогда не был за кулисами концертного зала.

Здесь пахло пылью, электричеством, потом и дешёвым кофе. Сновали люди с наушниками, рациями, планшетами. Кто-то кричал в коридоре, кто-то нёс стойки от микрофонов.

Феликс стоял у стены, прижимая к груди рюкзак, и чувствовал себя лишним.

— Феликс! — Чонин вынырнул откуда-то, улыбаясь во все зубы. — Ты пришёл! Я знал!

— Минхо позвал, — Феликс пожал плечами.

— Ну да, ну да, — Чонин прищурился хитро. — Ты только на него смотри, да? А на нас даже не посмотришь?

— Посмотрю, — Феликс улыбнулся. — Вы все крутые.

— Мы знаем, — Чонин подмигнул. — Пошли, проведу тебя в гримёрку.

Они прошли по длинному коридору, мимо дверей с табличками. Где-то играла музыка, где-то кто-то распевался.

В гримёрке было тесно.

Чан сидел в углу с наушниками, слушал какие-то дорожки. Чанбин растирал шею, морщась. Джисон носился по комнате с телефоном, снимая всё подряд. Сынмин спокойно читал книгу — да, книгу, за час до выхода на сцену.

Хёнджин красил глаза у зеркала и одновременно болтал с кем-то по телефону.

Минхо сидел в кресле и смотрелся в зеркало. Увидел Феликса — глаза загорелись.

— Пришёл!

Он вскочил, подлетел, чуть не сбив с ног Чонина.

— Тихо ты, — Феликс увернулся от объятий. — Испортишь макияж.

— Плевать, — Минхо всё равно обнял. — Ты здесь. Я боялся, что не придёшь.

— Сказал же — приду.

— Знаю. Но всё равно боялся.

Чан оторвался от наушников:

— Минхо, не тискай гостя. Дай человеку сесть.

Минхо неохотно отпустил, но руку не убрал — держал за запястье, будто боялся, что Феликс испарится.

— Садись сюда, — он указал на стул рядом.

Феликс сел.

— Волнуешься? — спросил он.

— Не, — Минхо усмехнулся. — Я в прошлой жизни через это прошёл. Но всё равно немного трясёт.

— Почему?

— Потому что в прошлый раз тебя не было в зале.

Феликс сжал его ладонь.

— Теперь я есть.

Минхо посмотрел на него.

— Ага.

---

За пять минут до выхода.

За кулисами царил хаос.

Феликс стоял в тени, прижавшись к стене, чтобы не мешать. Мимо пробегали люди, техники, кто-то кричал в рацию: "Первый выход через три минуты!".

Ребята выстроились у выхода на сцену. Восемь спин, восемь напряжённых фигур.

Чан повернулся к ним.

— Слушайте сюда, — сказал он. Голос спокойный, уверенный. — Мы это уже делали. На репетициях. На тренировках. Это просто ещё одна репетиция. Только с людьми.

— С тысячью людей, — пискнул Джисон.

— С тысячью людей, которые пришли нас поддержать, — поправил Чан. — Они наши. Мы их заслужили. Мы пахали ради этого. Всё будет хорошо.

Чанбин хлопнул в ладоши:

— Давайте, орлы! Покажем им!

— Покажем! — заорал Джисон.

Хёнджин обернулся, нашёл глазами Феликса в темноте. Подмигнул.

Минхо тоже обернулся.

Феликс поймал его взгляд и показал большой палец.

Минхо улыбнулся и кивнул.

— Выходим! — крикнул кто-то из персонала.

Восемь фигур шагнули в свет.

---

Концерт.

Феликс стоял в толпе у сцены.

Его затолкали туда фанаты, которые рвались ближе к кумирам. Он не сопротивлялся — так было даже лучше.

Музыка грохотала так, что закладывало уши. Басы били в грудь, свет резал глаза. Вокруг визжали, кричали, прыгали.

Феликс смотрел только на одного.

Минхо на сцене был другим. Не тем парнем, который обнимал его по утрам в общежитии. Не тем, кто дарил чипсы и защищал от матери. Здесь он был богом.

Движения чёткие, резкие, красивые. Глаза горят. Пот стекает по лицу, но ему плевать. Он улыбается, кричит в микрофон, прыгает, заводит толпу.

Феликс смотрел и не верил, что этот человек — его.

Что этот человек любит его.

Что они изменили будущее.

На какой-то песне Минхо посмотрел в толпу. Прямо туда, где стоял Феликс. Их взгляды встретились на секунду.

Минхо улыбнулся. Только для него.

И Феликс понял: всё не зря.

---

После концерта. Гримёрка.

Феликса туда пустили с трудом. Охрана не хотела пропускать "постороннего", но Чонин выскочил и заорал: "Это наш! Свой! Пустите!".

В гримёрке стоял гвалт.

Ребята валялись на диванах, на полу, на стульях. Кто-то пил воду, кто-то размазывал пот с тональным кремом. Джисон рыдал в углу — от счастья. Чанбин хлопал его по спине и ржал.

— Это было охренительно! — орал Хёнджин. — Вы слышали, как они орали?!

— Мы слышали, у нас уши заложило, — простонал Сынмин.

— Зато как круто!

Минхо сидел в кресле, запрокинув голову, и тяжело дышал. Весь мокрый, волосы прилипли ко лбу.

Феликс подошёл, протянул бутылку воды.

Минхо открыл глаза, увидел его, улыбнулся.

— Видел? — спросил он хрипло.

— Видел, — Феликс присел на подлокотник. — Ты был крут.

— Я знаю, — Минхо взял воду, сделал большой глоток. — Но я не про себя. Толпу видел?

— Видел.

— Это всё ради них. И ради тебя.

Феликс наклонился, поцеловал его в лоб. Быстро, чтобы никто не заметил.

Но Чонин заметил. Сидел в углу, улыбался в телефон и делал вид, что ничего не видит.

— Эй, влюблённые! — заорал Джисон. — Идите сюда! Фотка на память!

Феликс попытался отойти, но Минхо схватил его за руку и притянул к себе.

— Сиди, — сказал он. — Ты теперь часть команды.

— Я не...

— Часть, — отрезал Минхо. — Моя часть.

Они втиснулись в кучу-малу из восьми потных, счастливых парней. Чан командовал, кто куда встаёт. Чанбин матерился, потому что кто-то наступил ему на ногу. Джисон пытался залезть на плечи Хёнджину.

Феликс стоял в центре, прижатый к Минхо, и чувствовал себя дома.

Впервые в жизни.

— Улыбаемся! — крикнул Чан. — Три, четыре...

Щёлк.

---

Поздно ночью. Общежитие. Комната 304.

Хёнджин уснул сразу, как только голова коснулась подушки. Он храпел тихо, почти нежно, уткнувшись носом в стену.

Феликс и Минхо лежали на кровати Феликса.

Тесной. Узкой. Но им было плевать.

Минхо гладил Феликса по спине, водил пальцами по позвонкам. Феликс уткнулся лицом ему в грудь и слушал, как бьётся сердце.

— Я сегодня понял одну вещь, — тихо сказал Минхо.

— М?

— Я ведь в той жизни тоже дебютировал. Тоже был концерт. Тоже орали люди. А я стоял на сцене и думал: "Его здесь нет. Он не видит".

Феликс поднял голову.

— Думал?

— Каждый раз, — Минхо усмехнулся. — Каждый гребанный концерт я искал тебя глазами в толпе. Знал, что не найдёшься. Но искал.

— Минхо...

— А сегодня ты был, — перебил он. — Стоял там, смотрел на меня. И я чуть не разревелся прямо на сцене.

— Ты не плакал.

— Плакал внутри, — Минхо провёл рукой по его щеке. — Ты даже не представляешь, что ты для меня сделал. Просто тем, что существуешь.

Феликс поцеловал его.

Долго. Медленно. Смакуя.

Минхо застонал, прижал его крепче, запустил пальцы в волосы.

— Я люблю тебя, — выдохнул Феликс ему в губы.

— Я тоже.

Где-то захрапел Хёнджин.

Они засмеялись, уткнувшись друг в друга.

— Придурок, — прошептал Феликс.

— Твой придурок.

— Ага.

За окном шумел ночной Сеул. Где-то далеко звонил телефон Кан Соры, которую снова игнорили. Где-то отец Феликса метался по пустому дому и не понимал, куда делись сыновья.

А здесь, в маленькой комнате общежития, на узкой кровати, двое парней обнимались и верили, что всё будет хорошо.

Потому что теперь у них была эта вера.

Друг в друге.