2 часть
Феликс даже не заметил, как пролетело время. Он сидел в кресле, чувствуя, как пальцы Хёнджина ходят по его лицу — то касаясь скул, то поправляя линию бровей, то скользит по губам.
— Готово, — наконец сказал Хёнджин, отступая на шаг и складывая руки на груди. Он смотрел на Феликса с лёгкой незаметной улыбкой, и в этой улыбке читалось что-то собственническое. — Можешь посмотреть.
Феликс повернулся к зеркалу и замер.
Из отражения на него смотрел не просто айдол. Смотрел кто-то другой — опасный, манящий, с глазами, в которых горел странный огонь. Макияж был безупречным.
— Неплохо, — выдавил Феликс стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Для начала сойдёт.
Хёнджин усмехнулся, но ничего не сказал. Только смотрел. Смотрел так, будто видел Феликса насквозь — всю эту показную холодность, за которой пряталось сбившееся дыхание и пульс, участившийся от одних только воспоминаний о поцелуе.
Дверь гримерки распахнулась, врываясь в эту напряжённую тишину.
— Феликс! Двадцать минут! — выпалил запыхавшийся сотрудник и тут же исчез.
Феликс встал, одёрнул рубашку, поправил воротник и выбежал.
~~~~~~~~~~
За кулисами было темно и душно. Техники сновали туда-сюда, проверяя оборудование, ассистенты шептались в наушники, а Феликс стоял в стороне, прокручивая в голове движения и пытаясь унять дрожь в коленях. Он всегда волновался перед выходом. Но сегодня волнение было другим. Он всё ещё чувствовал губы Хёнджина на своих.
— Феликс-сси! — окликнул его знакомый голос из темноты. — Стой на месте, сейчас макияж поправят перед выходом!
Феликс обернулся и увидел бегущего к нему сотрудника, а за ним — высокую фигуру, которую невозможно было не узнать. Хёнджин шёл к нему с кисточкой в руке.
— Сейчас? — Феликс взревел — До выхода пять минуты, какие, к чёрту, поправки? Я уже иду!
— Стоять, — голос Хёнджина прозвучал грозно, —пять минут есть. Не рыпайся.
Хёнджин подошёл вплотную. Так близко, что Феликс почувствовал его запах — тот самый, древесный, с цитрусовыми нотками, от которого у него подкашивались колени. Длинные пальцы легли на подбородок, приподнимая лицо Феликса вверх, заставляя смотреть прямо в эти тёмные, бездонные глаза.
— А то что? — выдохнул Феликс, пытаясь вернуть контроль над ситуацией, но голос предательски дрогнул. — Я на тебя в суд подам за домогательства! У меня свидетелей вон сколько!
— А то, что я заткну тебя прямо здесь. Перед всеми этими людьми. И все будут думать, что мы пара.
Феликс распахнул глаза.
— Ты с ума сошёл?! — прошипел Феликс, чувствуя, как краска заливает щёки. — Здесь же камеры! Люди!
— А мне плевать, — Хёнджин провёл большим пальцем по его нижней губе, — Ты сам выбрал этот способ общения. Я только подстраиваюсь.
— Отойди от меня, — выдохнул Феликс, но его тело не слушалось. Оно хотело быть ближе. Хотело чувствовать это тепло, эти руки, эти губы снова.
— Сначала дай поправлю, — усмехнулся Хёнджин, и в его глазах заплясали знакомые опасные огоньки. Он взял кисточку и начал аккуратно проходиться по скулам Феликса, но каждый взмах кисти сопровождался касанием пальцев — случайным или намеренным, Феликс уже не понимал. — Ты дрожишь.
— Не дрожу я, — огрызнулся Феликс, хотя действительно мелкая дрожь пробегала по телу от каждого прикосновения.
— Дрожишь, — повторил Хёнджин довольно. — Нравится?
Феликс оттолкнул Хёнджина двумя руками в грудь, чувствуя под ладонями твёрдые мышцы и жар тела, и попятился назад, судорожно поправляя рубашку, которая на самом деле сидела идеально.
— Ты... — выдохнул Феликс , не в силах подобрать слова. — Ты ненормальный!
— Иди.
Феликс развернулся и почти выбежал на сцену, оглушённый собственным пульсом, гулко стучащим в ушах. Свет погас.
Этот короткий миг темноты перед выступлением всегда был для Феликса особенным — момент, когда ты уже не просто человек, а нечто большее. Когда за спиной стоит целая команда, а впереди — море глаз, которые ждут только тебя. Он глубоко вздохнул, чувствуя, как адреналин разгоняет кровь по венам, заставляя сердце биться быстрее, громче, мощнее.
И тут же свет взорвался тысячами огней.
Ослепительные лучи прожекторов ударили в лицо, выхватывая его фигуру из темноты. Феликс стоял в центре огромной сцены, залитый белым сияние.
Крики. Тысячи криков. Они обрушились на него волной. Люди в первом ряду тянули руки, их лица искажались от эмоций, глаза блестели от слёз. Кто-то плакал, кто-то кричал его имя так, будто от этого зависела их жизнь, кто-то просто смотрел, раскрыв рот, не в силах поверить, что он здесь, настоящий, живой.
Каждый раз, когда он ловил взглядом фанатку, которая кричала громче всех, он мысленно посылал ей благодарность. Эти люди — его жизнь. Ради них он пахал до седьмого пота, ради них терпел боль и усталость, ради них стоял сейчас здесь, в этом ослепительном свете.
Музыка набрала темп, и Феликс задвигался.
Его тело подчинялось ритму идеально — каждое движение было отточено до миллиметра, до долей секунды. Он знал эту хореографию лучше, чем собственное тело, потому что вложил в неё душу. Резкие взмахи руками, плавные движения бёдер, от которых у фанаток подкашиваются колени. И эти глаза — огромные, выразительные, с идеальным макияжем, который сделал Хёнджин, — они сияли.
Феликс провёл рукой по волосам, откидывая их назад, и этот простой жест вызвал новую волну визга. Он усмехнулся краешком губ — ту самую усмешку, от которой фанатки падали в обморок.
Он пел о любви, о боли, о мечте — и зал пел вместе с ним. Тысячи голосов слились в один, и на секунду Феликс почувствовал что-то невероятное — единение со всеми этими людьми, которые пришли сюда ради него.
Музыка стихла. Феликс стоял в центре сцены, тяжело дыша и улыбался.
Он поклонился и сразуподумал
«Где он? Он видел? Ему понравилось?»
Он искал глазами Хёнджина. Потому что впервые за три года карьеры ему было важно не мнение тысяч, а мнение одного.
Феликсу было плевать.Честно. Абсолютно, до дрожи в коленях плевать на этого нового визажиста с его длинными пальцами и наглыми глазами. Этот тип бесил его с первой секунды. Бесил своим спокойствием, своей самоуверенностью, своими дурацкими угрозами и этим поцелуем, который Феликс пытался выкинуть из головы.
Он вышел со сцены на ватных ногах, всё ещё тяжело дыша после выступления. Адреналин бурлил в крови, требуя выхода, но выхода не было — только темный коридор за кулисами, тусклые лампочки на стенах и гулкая тишина после оглушительных криков зала.
Феликс шёл, глядя себе под ноги, прокручивая в голове выступление и пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Толкнул дверь своей гримерки и захлопнул её за собой.
Внутри было темно. Хоть глаз выколи.
— Да твою же мать, — выдохнул Феликс, шаря рукой по стене в поисках выключателя. — Серьёзно? Сегодня и так день — хуже не придумаешь, теперь ещё и свет вырубило?!
Он нажал на выключатель раз, другой, третий — ноль реакции. Темнота давила на глаза, раздражала, бесила.
— Просто замечательно, — зашипел Феликс в пустоту, чувствуя, как злость поднимается изнутри горячей волной. — Просто охрененно. Сначала этот придурок со своими поцелуями, теперь ещё и света нет! Ненавижу! Как же я всё ненавижу! Достали все! Этот грёбаный день, грёбаные визажисты!
Он нащупал в темноте стул и со всей силы пнул его ногой. Стул с грохотом отлетел в сторону.
— Сука! — выкрикнул Феликс в темноту, срывая голос.
Он достал телефон, чтобы включить фонарик, и выругался ещё громче, потому что тот сел.
— Да что ж такое! — Феликс швырнул бы телефон об стену, но вовремя вспомнил, сколько он стоит, и просто сжал его в кулаке до хруста.
В тишине вдруг раздался низкий голос — откуда-то из темноты, справа.
— Кажется, я первый, кто узнал, что идеальный айдол Ли Феликс не только кусается, но ещё и матерится как сапожник.
Феликс замер. Сердце на секунду остановилось.
— Ты?.. — выдохнул Феликс, вглядываясь в темноту. — Ты как здесь оказался?
— Дверь была открыта. Ты так эффектно влетел, что забыл закрыть. Я просто зашёл проверить, всё ли в порядке.
— В порядке. Вали отсюда.
— Не хочешь спрашивать, понравилось ли мне твоё выступление? — Хёнджин сделал шаг вперёд, и Феликс услышал его дыхание совсем рядом.
— Мне плевать, что тебе понравилось, — огрызнулся Феликс, пятясь назад, пока не упёрся спиной в стену. — Плевать я хотел на твоё мнение, понял? Ты просто визажист. Обслуга. Тебя завтра же заменят, если я скажу слово.
— Но не скажешь, — спокойно ответил Хёнджин, делая ещё шаг. Теперь между ними было не больше метра, хотя в темноте Феликс не видел его лица — только чувствовал присутствие, горячее, давящее. — Не скажешь, потому что тебе понравилось.
— Что понравилось? — Феликс вызывающе вскинул подбородок, хотя Хёнджин вряд ли мог это разглядеть.
— Всё, — выдохнул Хёнджин. — И поцелуй. И то, как сейчас дрожишь.
— Не дрожу я! — рявкнул Феликс, хотя действительно мелкая дрожь пробегала по телу — то ли от злости, то ли от холода, то ли от этого проклятого голоса, который проникал под кожу.
— Дрожишь, — повторил Хёнджин довольно. — Я чувствую.
Феликс решил просто игнорировать его. Развернулся к стене и начал злобно расстёгивать рубашку. Пальцы дрожали, пуговицы не поддавались, и это бесило ещё больше.
— Чёрт! — прошипел Феликс, дёргая ткань.
Рубашка наконец поддалась, и Феликс стянул её через голову, отбрасывая в сторону. Прохладный воздух коснулся разгорячённой кожи, и на секунду стало легче. Он шарил рукой по столу в поисках запасной футболки, которую всегда оставлял здесь, и не сразу понял, что дыхание за спиной стало совсем близким.
А когда понял — было уже поздно.
Горячее тело прижалось к нему со спины, обжигая даже через разделявший их воздух. Сильные руки обхватили за талию, и в следующую секунду Феликс уже был прижат к стене — грудью к холодной поверхности, а сзади к нему прижимался Хёнджин.
— Отпусти! — выкрикнул Феликс, дёргаясь, но хватка была сильной— Я сказал — отпусти, придурок!
— Не отпущу, — голос Хёнджина прозвучал прямо у уха, горячее дыхание обожгло шею, заставляя мурашки бежать табуном по позвоночнику. — Пока не успокоишься — не отпущу.
— Я спокоен! — прорычал Феликс, пытаясь вывернуться, но каждое движение только сильнее прижимало его к твёрдой груди за спиной.
— Ты орёшь, пинаешь стулья, кидаешься телефоном и материшься так, что уши вянут, — спокойно перечислил Хёнджин. — Это, по-твоему, спокойно?
— Мои нервы — не твоё дело!
— Ещё как моё, — выдохнул Хёнджин, и его губы коснулись мочки уха Феликса. И от этого прикосновения по телу пробежала мурашки . —
— С чего ты взял? — голос Феликса предательски дрогнул.
— С того, что ты до сих пор здесь, — Хёнджин усмехнулся, и его тёплое дыхание снова обожгло шею. — Мог бы вызвать охрану. Мог бы уволить. Мог бы просто ударить. Но ты стоишь и дрожишь. Почему?
— Потому что ты меня держишь, дебил!
— Держу, — согласился Хёнджин. — Но ты не вырываешься по-настоящему. Знаешь, я чувствую, когда хотят сбежать. А ты не хочешь.
Феликс промолчал. Потому что возразить было нечего.
Хёнджин чуть ослабил хватку, но не отпустил полностью. Он развернул Феликса к себе, смотря в его глаза и одной рукой он коснулся его щеки — нежно, почти ласково, проводя кончиками пальцев по скуле.
— Ты злишься, — тихо сказал Хёнджин. — Но не на меня. На себя.
— Заткнись, — прошептал Феликс, но в этом «заткнись» не было злости. Была мольба.
— На то, что тебе понравилось, — продолжал Хёнджин, не обращая внимания. — На то, что ты хочешь, чтобы я сделал это снова. На то, что твой идеальный образ рушится, а тебе плевать. Потому что впервые за долгое время ты чувствуешь себя живым.
— Я сказал — заткнись!
— Или что? — выдохнул Хёнджин, склоняясь ближе. — Поцелуешь меня?
— Я ударю тебя, — выдохнул Феликс, но его губы были так близко, что это прозвучало как приглашение.
— Бей, — пожал плечами Хёнджин. — Но сначала скажи честно. Ты хочешь, чтобы я ушёл?
Тишина. Только два дыхания — одно сбивчивое, горячее, второе — спокойное, но тоже участившееся.
— Нет, — выдохнул Феликс еле слышно. Так тихо, что, если бы Хёнджин не стоял вплотную, он бы не расслышал.
— Что? — переспросил Хёнджин, и в его голосе появились хриплые, возбуждённые нотки. — Я не расслышал.
— Нет! — громче сказал Феликс, и в этом слове было столько всего — и злость, и смущение, и желание, и отчаяние. — Не хочу, чтобы ты уходил, понял? Доволен?
Хёнджин не ответил. Вместо ответа он сократил расстояние между их губами до нуля.
Этот поцелуй отличался от первого. В нём не было наказания, не было желания заткнуть. В нём была нежность — тягучая, глубокая, сводящая с ума. Хёнджин целовал его медленно. Его язык скользнул в рот Феликса, встречаясь с его языком, дразня, маня, заставляя забыть, как дышать.
Феликс выдохнул в его губы и вдруг сам потянулся вперёд, отвечая на поцелуй. Его руки, только что пытавшиеся оттолкнуть, вцепились в рубашку Хёнджина, притягивая ближе, ещё ближе, чтобы не осталось ни миллиметра между их телами.
--
1930 слов