Третий лишний

— Если он тебе правда дорог — будь с ним. А я... я тоже буду жить. Скажу по секрету: мне давно нравится Минхо. Только он не знает. Но и ты мне дорог, понял? Поэтому я тебя всегда спасал.

В палате было тихо.

Только пищал кардиомонитор да где-то за стеной гудела вентиляция. Хёнджин сидел на стуле рядом с кроватью, сжимал руку Феликса и смотрел на него так, будто боялся, что тот снова исчезнет.

Феликс — настоящий, двадцатисемилетний, тот, с кем они прошли огонь, воду и медные трубы — лежал, откинувшись на подушки, и смотрел в потолок. Лицо бледное, под глазами синева, губы потрескались. Но взгляд — живой, осмысленный, родной.

— Ты как? — спросил Хёнджин в сотый раз.

— Нормально, — в сотый раз ответил Феликс. — Отстань.

— Не отстану.

— Упрямый, — Феликс усмехнулся, повернул голову. — Всегда таким был.

— А ты всегда был мудаком, — беззлобно огрызнулся Хёнджин. — Но я тебя таким люблю.

Феликс долго смотрел на него. Потом убрал свою руку из его ладони.

— Поговорить надо, — сказал он серьёзно.

— О чём?

— О том пацане. О моём теле. О том, что дальше.

Хёнджин напрягся. Он знал, что этот разговор неизбежен, но всё равно оттягивал его как мог.

— Что ты хочешь услышать?

— Правду, — Феликс приподнялся на подушках, поморщился от боли в заживающих ранах. — Ты его полюбил. Я знаю. Я всё видел изнутри. Каждый взгляд, каждое прикосновение, каждое слово. Ты с ним гулял, жрал в ресторанах, качался на горках. Ты ему "тоже" сказал. Я слышал.

— Феликс...

— Дай договорить, — перебил тот. — Я не злюсь. Правда. Сначала бесился, думал — убью, сломаю. А потом понял: он — это я. Только молодой, не сломанный, не убитый. Он заслуживает жизни. И заслуживает тебя.

Хёнджин молчал. Ком в горле мешал дышать.

— Если он тебе правда дорог, — Феликс говорил спокойно, почти отстранённо, — будь с ним. Не мучай себя. Не мучай его.

— А ты? — вырвалось у Хёнджина.

— А я буду жить, — Феликс усмехнулся. — Я всегда выживаю, ты знаешь.

— Но я...

— Слушай сюда, — Феликс вдруг подался вперёд, схватил его за руку. — Ты мне тоже дорог. Поэтому я тебя всегда спасал. Поэтому под пытками молчал. Поэтому чуть не сдох. Ты — моя семья. Но семья — это не обязательно любовники, понял? Мы можем быть братьями. Можем быть друзьями. Можем просто быть рядом. Главное — живыми.

Хёнджин смотрел на него и не верил. Как можно так спокойно говорить об этом? Как можно отпустить?

— Скажу по секрету, — Феликс понизил голос, и в глазах его мелькнуло что-то... смущение? — Мне давно нравится Минхо. Только он не знает.

Хёнджин замер.

— Что?

— То, — Феликс отвернулся, уставился в стену. — Твой брат. Он всегда был... другим. Не таким, как все. Сильным. Молчаливым. Надёжным. Я смотрел на него и думал: вот с таким бы я хотел быть. Но ты был рядом, мы были вместе, я не мог. А потом эта херня с телами... Я много думал там, внутри. И понял: если выпадет шанс — я попробую.

— Ты... серьёзно? — Хёнджин не верил своим ушам.

— Абсолютно, — Феликс повернулся к нему. — Так что не парься за меня. Я сам разберусь. А ты иди к нему. К пацану. Он сейчас один, в своей больнице, без мамы, без никого. Ты ему нужен.

— Но я...

— Хёнджин, — Феликс сжал его руку. — Иди. Правда. Я не обижусь. Я хочу, чтобы вы оба были счастливы. А я... я попробую быть счастливым по-своему.

За дверью раздался звук.

Сначала Хёнджин подумал, что показалось. Но потом — шаги. Резкие, быстрые, удаляющиеся.

Он вскочил, рванул дверь.

В коридоре никого не было. Только в конце, у лифта, мелькнула знакомая фигура.

— Минхо! — крикнул Хёнджин.

Фигура замерла, но не обернулась.

Хёнджин подбежал, схватил брата за плечо, развернул.

Минхо стоял белый, как мел. Глаза расширены, губы сжаты в тонкую линию. В руке дымилась сигарета — он курил прямо в коридоре, и плевать ему было на правила.

— Ты слышал? — спросил Хёнджин, хотя ответ был очевиден.

Минхо молчал. Смотрел куда-то сквозь него.

— Минхо!

— Слышал, — голос брата был глухим, чужим. — Всё слышал.

— И?

— И ничего, — Минхо стряхнул пепел на пол, развернулся, пошёл к лифту.

— Стой! — Хёнджин догнал его, преградил путь. — Ты не можешь просто уйти.

— Могу, — Минхо поднял на него глаза. — Я всегда могу просто уйти.

— Но он же...

— Он сказал, что я ему нравлюсь, — перебил Минхо. — Ну и что? Мне многие нравятся. Это ничего не значит.

— Ты дурак? — Хёнджин схватил его за грудки. — Он тебя выделил. Из всех. Он тебя хочет. А ты нос воротишь?

Минхо сбросил его руки. Отступил на шаг.

— Я не ворочу, — сказал он тихо. — Я просто... не знаю, что с этим делать.

— А ты спроси у него, — Хёнджин кивнул в сторону палаты. — Он там, между прочим, слабый, больной, а признался в таком. Зачем? Чтобы ты сбежал как трус?

Минхо замер. В глазах его мелькнуло что-то — то ли злость, то ли растерянность, то ли надежда.

— Ты правда думаешь, что я трус? — спросил он.

— Я думаю, что ты боишься, — Хёнджин положил руку ему на плечо. — Как и все мы. Но если не рискнёшь — никогда не узнаешь.

Они стояли в коридоре, два брата, два мафиози, два мужика, которые привыкли решать вопросы пулями и кулаками. А сейчас решали вопрос сердца.

— Ладно, — Минхо выдохнул. — Пойду. Поговорю.

— Давно бы, — Хёнджин усмехнулся. — Только не убивай его сразу. Он мне ещё нужен.

Минхо фыркнул, затушил сигарету о стену и пошёл обратно по коридору.

Хёнджин смотрел ему вслед и думал: как же всё переплелось. Он сам, который разрывается между двумя Феликсами. Феликс-старший, который отпускает его и признаётся в любви к Минхо. Минхо, который сейчас идёт выяснять отношения. И тот пацан, который лежит один в больнице и не знает, что его ждёт.

— Жизнь — боль, — прошептал Хёнджин. — Но без неё скучно.

Он достал телефон, набрал номер.

— Джисон, тачку гони. В Ыйджонбу поедем. К тому, другому.

— К пацану? — удивился Джисон.

— К нему. Он сейчас один, без мамы, без нас. Надо быть рядом.

— Понял. Буду через десять минут.

Хёнджин убрал телефон, бросил последний взгляд на дверь палаты, за которой сейчас происходил самый важный разговор в жизни его брата.

— Держись, Минхо, — прошептал он. — И ты держись, Феликс. Оба.

И пошёл к выходу.

А в палате Минхо стоял у кровати и смотрел на Феликса. Тот смотрел на него — и в глазах у обоих было то, что словами не передать.

— Подслушивать нехорошо, — сказал Феликс тихо.

— Я не подслушивал. Я пришёл спросить, как ты, и услышал.

— И что теперь?

— Не знаю, — Минхо сел на стул, который только что освободил Хёнджин. — Расскажешь?

— О чём?

— О том, что ты там говорил. Про меня.

Феликс усмехнулся, откинулся на подушки.

— Долгая история, — сказал он.

— А мы никуда не спешим, — Минхо достал новую сигарету, но закуривать не стал, просто крутил в пальцах. — Рассказывай.

И Феликс начал рассказывать.

А за окном начинался рассвет. Новый день. Новая жизнь. Новые возможности.