Третий лишний

— Ты теперь мой опекун? — Феликс смотрел на Хёнджина опухшими от слёз глазами. — Значит, ты меня не бросишь?
— Никогда, — Хёнджин сжал его ладонь. — Обещаю.

В коридоре больницы пахло хлоркой и лекарствами — привычный, тошнотворный запах, от которого Хёнджина всегда мутило. Он ненавидел больницы. Слишком много плохих воспоминаний было с ними связано. Но сейчас он шёл по этому коридору с пакетом в руках и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле.

В пакете были мандарины.

Самые лучшие, какие он нашёл в магазине рядом с больницей. Ярко-оранжевые, пахнущие солнцем и детством. Он выбирал каждый, перебирал, нюхал, как будто от этого зависела чья-то жизнь.

Наверное, зависела.

Палата номер 312. Та же самая, где он сидел несколько дней назад, держа за руку того, другого. Сейчас там лежал этот. Семнадцатилетний пацан, который потерял мать, потерял себя, потерял всё, но каким-то чудом вернулся.

Хёнджин постучал и вошёл, не дожидаясь ответа.

Феликс сидел на кровати, поджав ноги, и смотрел в окно. Худой, бледный, в больничной пижаме, которая висела на нём мешком. Волосы отросли, падали на глаза, и он даже не убирал их. Просто сидел и смотрел на серое небо за стеклом.

— Привет, — тихо сказал Хёнджин.

Феликс вздрогнул, обернулся. Глаза у него были красные, опухшие — видно, плакал. Или не спал. Или и то, и другое.

— Оппа? — голос севший, хриплый. — Ты... пришёл?

— Пришёл, — Хёнджин подошёл ближе, поставил пакет на тумбочку. — Мандарины принёс. Твои любимые.

Феликс посмотрел на пакет, потом снова на Хёнджина. Губы задрожали.

— Мама всегда мне мандарины покупала, — прошептал он. — Когда были деньги. Один-два, но покупала. Мы делили на дольки.

— Я знаю, — Хёнджин сел на край кровати, взял его за руку. — Ты рассказывал.

— А теперь её нет, — Феликс всхлипнул. — Её совсем нет. Я чувствовал, когда очнулся. Сразу понял. Как будто что-то внутри оборвалось. А тётя пришла и сказала... сказала, что маму сбили...

Он не выдержал. Слёзы потекли по щекам, он отвернулся, пытаясь вытереть их рукавом, но они текли и текли, и остановить это было невозможно.

Хёнджин притянул его к себе, обнял, прижал голову к груди. Феликс уткнулся лицом ему в плечо и затрясся в беззвучных рыданиях. Плечи ходили ходуном, пальцы вцепились в куртку Хёнджина так, будто это был спасательный круг.

— Тише, — шептал Хёнджин, гладя его по голове. — Тише, малыш. Я здесь. Я рядом.

— Я один, — выдавил Феликс сквозь слёзы. — Совсем один. Мамы нет, тётя бедная, у неё ничего нет, меня в детдом отправят...

— Не отправят, — твёрдо сказал Хёнджин. — Никуда тебя не отправят.

Феликс отстранился, посмотрел на него заплаканными глазами.

— Почему?

— Потому что я твой опекун теперь, — Хёнджин достал из кармана документы, развернул, показал. — Видишь? Оформлено официально. Через суд, через опеку, через всё. Теперь я отвечаю за тебя.

Феликс смотрел на бумаги, не веря. Переводил взгляд с печатей на подписи, с подписей на Хёнджина.

— Ты... — голос его сорвался. — Ты серьёзно?

— Серьёзнее некуда, — Хёнджин убрал документы. — Ты теперь живёшь у меня. Будешь доедать мои запасы мандаринов и смотреть телик до утра. И никакой детдом тебе не грозит.

Феликс снова разрыдался, но уже по-другому — легче, светлее. Обхватил Хёнджина за шею, прижался, зашептал сквозь слёзы:

— Спасибо... спасибо, оппа... я не знаю, что бы делал...

— Всё хорошо, — Хёнджин гладил его по спине. — Теперь всё будет хорошо.

Они сидели так долго. Потом Феликс успокоился, высморкался в салфетку, которую Хёнджин ему протянул, и уставился на пакет с мандаринами.

— Можно? — спросил он робко.

— Бери, конечно. Для тебя принёс.

Феликс достал мандарин, повертел в руках. Потом вдруг замер.

— А чистить надо? — спросил он с кривой улыбкой. — А то я в прошлый раз...

— Чистить, — Хёнджин не выдержал, улыбнулся в ответ. — Давай сюда.

Он взял мандарин, быстро очистил, разделил на дольки. Протянул Феликсу. Тот взял, отправил в рот, зажмурился от удовольствия.

— Вкусно, — сказал он с набитым ртом. — Как дома.

Хёнджин смотрел на него и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад он был мафиози, который мстил за предательство. А теперь сидит в больнице, кормит мандаринами семнадцатилетнего пацана, который влюбился в него, будучи в чужом теле.

Дверь открылась, вошёл врач —

— О, опекун уже здесь, — кивнул он Хёнджину. — Хорошо. Я как раз хотел поговорить.

— Говорите, — Хёнджин напрягся.

— Не напрягайтесь, всё хорошо, — врач подошёл к кровати, посмотрел карту. — Состояние стабильное, организм молодой, восстановление идёт быстро. Ещё пару дней понаблюдаем, и можно выписывать.

— Когда именно? — спросил Феликс с надеждой.

— Через три дня, если ничего не случится, — врач улыбнулся. — Так что готовьтесь, молодой человек. Скоро домой.

Феликс посмотрел на Хёнджина. В глазах — вопрос, надежда, страх.

— Домой ко мне, — твёрдо сказал Хёнджин. — Я уже всё подготовил.

Врач кивнул, сделал какие-то пометки в карте и вышел.

— Три дня, — прошептал Феликс. — Всего три дня.

— А потом новая жизнь, — Хёнджин взял его за руку. — Мы справимся.

Феликс улыбнулся. Впервые за долгое время — по-настоящему, светло.

— Спасибо, оппа.

— Не за что, малыш.

---

В это же время в другой больнице, в палате, где лежал Феликс-старший, разговор был не менее важным.

Минхо сидел на стуле уже час. Они говорили обо всём — о жизни, о смерти, о том, что было и что будет. Феликс рассказывал о том, как сидел внутри своего тела и наблюдал за всем, что происходит. Как видел Хёнджина с пацаном. Как ревновал. Как потом понял, что это глупо.

— А ты? — спросил Феликс вдруг. — Ты как?

— Я нормально, — Минхо пожал плечами. — Всегда нормально.

— Врёшь, — Феликс усмехнулся. — Ты никогда не был нормальным. Ты всегда был... другим.

— Другим?

— Закрытым, — Феликс посмотрел ему в глаза. — Одиноким. Даже когда вокруг куча народу — ты один. Я всегда это видел.

Минхо промолчал. Крутил в пальцах незажжённую сигарету.

— Я тоже один, — тихо сказал Феликс. — Был. Пока не понял, что мне кто-то нужен.

— И кто этот кто-то? — Минхо поднял глаза.

— Ты, — просто ответил Феликс. — Я же сказал при Хёнджине. Не знал, что ты услышишь, но раз услышал — скажу прямо. Ты мне нравишься, Минхо. Давно. Ещё когда мы вместе работали, я смотрел на тебя и думал: вот с таким я хотел бы быть. Сильный, молчаливый, надёжный. Не такой, как все.

Минхо смотрел на него долго, очень долго. Потом встал, подошёл к окну, упёрся лбом в стекло.

— Я тоже, — сказал он глухо.

— Что?

— Ты мне тоже нравишься, — Минхо развернулся. — Давно. Только я думал, что ты с Хёнджином, что у вас всё серьёзно. А я лезть не хотел.

Феликс смотрел на него и не верил.

— То есть... — начал он.

— То есть я идиот, — Минхо усмехнулся. — Молчал, терпел, а оно вон как обернулось.

— И что теперь?

Минхо подошёл к кровати, сел на край. Взял Феликса за руку — осторожно, будто боялся сломать.

— Теперь давай попробуем, — сказал он. — Вместе. Если ты не против.

— Я не против, — Феликс улыбнулся. — Я очень даже за.

— Только предупреждаю сразу, — Минхо сжал его пальцы. — Я тяжёлый человек. Молчаливый, злой, с прибабахами.

— А я с прибабахами ещё похлеще, — Феликс усмехнулся. — Во мне два тела побывало, я имею право.

Минхо фыркнул, потом наклонился и поцеловал его. Легко, почти невесомо, в уголок губ.

— Договорились, — сказал он. — Будем мучить друг друга.

— Договорились.

За окном снова начинался дождь. Осень не собиралась сдаваться. Но в двух больницах, в двух палатах, двум парам было тепло.

Потому что они нашли друг друга.

Потому что любовь, оказывается, бывает разной. И для каждого — своя.