Третий лишний

«Ты возьмешь его? — спросила она, глядя на меня глазами, в которых не осталось ни надежды, ни сил. — Ты сможешь дать ему то, чего не могу дать я?»

Три дня.

Три дня, которые растянулись в вечность для одной женщины и пролетели незаметно для другого.

Пак Сонхи, сестра погибшей Кёнэ, эти три дня почти не выходила из больницы. Сидела у кровати племянника, держала его за руку, гладила по голове, говорила с ним. Иногда плакала, уткнувшись в край одеяла, чтобы никто не видел. Иногда просто молчала, глядя в одну точку.

Феликс не просыпался.

Аппараты пищали ровно, врачи говорили: «Состояние стабильное, динамика положительная, ждем». Но Сонхи уже не верила. Слишком много ударов свалилось на её семью за последние дни. Сначала племянник в коме, потом смерть сестры, а теперь...

— Пак Сонхи? — в палату заглянула соцработник, женщина с лицом, не предвещающим ничего хорошего. — Выйдите на минуту, надо поговорить.

Они вышли в коридор. Сонхи уже знала этот разговор. Знала, чем он кончится.

— По результатам проверки, — соцработник говорила казенным голосом, перебирая бумаги, — мы вынуждены отказать вам в установлении опеки над несовершеннолетним Пак Феликсом.

— Почему? — Сонхи схватилась за стену, чтобы не упасть. — Я его тетя. Родная сестра матери. У меня больше никого нет.

— У вас недостаточный уровень дохода, — соцработник даже не подняла глаз. — Ваша зарплата не позволяет обеспечить ребенку достойный уровень жизни. К тому же, вы проживаете в другом регионе, у вас нет собственного жилья, вы снимаете комнату. Это не соответствует требованиям.

— Но я люблю его! — голос Сонхи сорвался на крик. — Я единственная, кто у него остался! Он очнется, а рядом никого!

— Закон есть закон, — соцработник развернулась и пошла по коридору. — Если он очнется, его определят в государственное учреждение. Детский дом. Там ему обеспечат всё необходимое.

— Детский дом? — Сонхи всхлипнула. — Ему семнадцать лет, какой детский дом?

Но соцработник уже скрылась за поворотом.

Сонхи сползла по стене на пол, закрыла лицо руками. Плечи тряслись, но плакать уже не получалось — слёзы кончились еще вчера.

Она сидела так, пока в кармане не зазвонил телефон.

Номер был незнакомый, но Сонхи почему-то сразу поняла, кто это.

— Алло?

— Пак Сонхи? — голос в трубке был низкий, мужской, с хрипотцой. — Это Хван Хёнджин. Мы виделись три дня назад.

— Я помню, — Сонхи вытерла лицо рукавом. — Вы... зачем звоните?

— Узнал, что вам отказали в опеке. Мои люди в органах сообщили. Надо поговорить. Встретимся?

— Где?

— Кафе через дорогу от больницы. Через час.

— Хорошо.

Сонхи посмотрела на телефон. Экран погас, но она всё смотрела на него, будто пыталась найти ответы в черном стекле.

Потом встала, зашла в палату, поцеловала племянника в лоб.

— Я скоро, малыш, — прошептала она. — Тетя что-нибудь придумает.

---

Кафе называлось «Уют» — дешевое заведение с пластиковыми столами, вонючим кофе и вечно сломанным кондиционером. Хёнджин сидел в углу, пил американо и смотрел в окно. Увидел Сонхи, когда она переходила дорогу — маленькая, худая, в старом пальто, с затравленным взглядом.

Он встал, когда она вошла.

— Садитесь, — кивнул на стул напротив. — Кофе будете?

— Да, спасибо.

Он заказал ещё две чашки. Сонхи грела руки о горячий стакан и молчала, не зная, с чего начать.

— Я знаю про опеку, — Хёнджин решил не тянуть. — Мои люди в органах следят за этим делом.

— Ваши люди? — Сонхи подняла глаза. — А вы кто вообще? Зачем вам это?

Хёнджин смотрел на неё и думал, как объяснить. Сказать правду? Что её племянник живёт сейчас в его доме, в чужом теле? Что он, Хёнджин, любит этого пацана и того, настоящего, тоже? Что он уже вляпался в это дерьмо по самые уши?

— Я друг, — сказал он просто. — Хороший друг. И я хочу помочь.

— Чем вы можете помочь? — Сонхи горько усмехнулась. — Мне отказали. У меня нет денег, нет жилья, нет ничего. Его отправят в детский дом. Семнадцатилетнего пацана, который полгода пролежал в коме — в детский дом. Это же пиздец.

— Я знаю, — Хёнджин кивнул. — Поэтому я предлагаю другой вариант.

— Какой?

— Оформлю опеку я.

Сонхи замерла. Чашка застыла на полпути ко рту.

— Вы? — переспросила она. — Но вы... вы чужой человек. Кто вы ему?

— Я говорил уже: друг. И я могу дать ему всё: дом, деньги, образование, защиту. Он ни в чем не будет нуждаться. Клянусь.

— Но почему? — Сонхи поставила чашку, впилась в него глазами. — Почему чужой мужик готов взять на себя моего племянника? Вы его знали? Откуда?

Хёнджин молчал несколько секунд. Потом достал из внутреннего кармана конверт — толстый, с деньгами.

— Возьмите, — положил на стол. — Это на первое время. Вам самой надо на что-то жить. А по поводу опеки — я всё улажу. У меня есть связи, деньги, возможности. Через неделю ваш племянник будет официально под моей опекой. И вы сможете его навещать когда захотите.

Сонхи смотрела на конверт, потом на Хёнджина. В глазах у неё было столько боли, недоверия и отчаяния, что у Хёнджина защемило сердце.

— Вы не шутите? — спросила она шепотом.

— Я никогда не шучу такими вещами.

— Но... вы же его не бросите? Если он очнется... вы не выкинете его на улицу?

— Никогда.

Сонхи долго молчала. Потом взяла конверт, убрала в сумку. Выдохнула.

— Хорошо, — сказала она. — Я согласна. Только... можно я буду его навещать? Он мне как сын. Я его с пеленок знаю. Сестра одна растила, я помогала чем могла. Он для меня родной.

— Конечно, — Хёнджин кивнул. — Вы всегда будете желанным гостем. В любом моем доме.

Они допили кофе молча. На прощание Сонхи вдруг схватила его за руку.

— Спасибо, — сказала она, глядя прямо в глаза. — Я не знаю, кто вы и зачем вам это, но спасибо. Если бы не вы, я бы не знала, что делать.

— Не за что, — Хёнджин пожал её худую ладонь. — Идите отдыхать. Я займусь бумагами.

---

Бумаги заняли три дня.

Связи Хёнджина работали как часы. Минхо подключил своих людей в опекунском совете, Банчан надавил на нужных чиновников, Сынмин подготовил все документы так, что комар носу не подточит. Через три дня опека была оформлена.

Хван Хёнджин, тридцати лет, холост, владелец нескольких компаний, с состоянием, которое позволяло купить половину Сеула, стал официальным опекуном несовершеннолетнего Пак Феликса, семнадцати лет, находящегося в коме.

Сонхи позвонила, плакала в трубку, благодарила. Хёнджин слушал и чувствовал себя последним лицемером. Если бы она знала правду...

Но правда была слишком страшной.

---

На четвертый день после разговора в кафе Хёнджин приехал в больницу.

Он не был здесь ни разу с тех пор, как узнал о существовании этого Феликса. Не мог заставить себя. Всё время казалось, что если он увидит это тело, то окончательно запутается, кто есть кто.

Но теперь надо было.

Он поднялся на третий этаж, прошел по длинному коридору мимо поста медсестры. Те кивнули, узнавая — Минхо уже предупредил, что новый опекун придет.

Палата номер 312. Обычная дверь, обычная табличка. Хёнджин постоял секунду, собираясь с духом, потом толкнул дверь и вошел.

Палата была маленькая, чистая, залитая солнечным светом. У окна стоял стул — наверное, там сидела Сонхи. На тумбочке — несколько мандаринов, уже немного подсохших. И фотография в рамке: женщина, та самая, сбитая машиной, и мальчик лет двенадцати, худой, веснушчатый, счастливый.

Хёнджин перевел взгляд на кровать.

И замер.

На кровати лежал Феликс.

Не тот, который сейчас жил у него дома. Другой. Молодой. Почти ребенок.

Тонкое, исхудавшее тело под больничным одеялом. Руки, иссеченные трубками капельниц, бледные, почти прозрачные. Лицо — острое, с выступающими скулами, с темными кругами под глазами. Веснушки, россыпью по щекам и носу, делали его таким... живым, несмотря на кому.

Губы чуть приоткрыты, грудь мерно поднимается и опускается в такт аппарату ИВЛ.

Хёнджин подошел ближе, сел на стул, который раньше принадлежал Сонхи. Смотрел на это лицо и не мог отвести взгляд.

Он был красив. По-детски, по-ангельски. И так похож на того, другого... Хотя тот, другой, был старше, жестче, сломаннее. А этот — чистый лист, на котором жизнь только начала писать свои страшные узоры.

— Здравствуй, — прошептал Хёнджин, беря его за руку. Рука была холодная, тонкая, безжизненная. — Я Хёнджин. Твой... опекун теперь. Не спрашивай, как так вышло. Долго объяснять.

Он говорил и чувствовал, как в груди разрастается что-то тёплое, болезненное, незнакомое.

— Тот пацан, что живет в тебе... то есть, в другом тебе... он хороший, — продолжал Хёнджин. — Я его полюбил. Дурак, да? Полюбил пацана, который влез не в свое тело. Но он правда хороший. И ты... ты, наверное, тоже. Не знаю. Мы не знакомы.

Он замолчал, сжимая холодные пальцы.

— Просыпайся, — попросил он вдруг. — Пожалуйста. Там тетя тебя ждет. И тот, другой, тоже ждет — он хочет вернуться домой. В своё тело. Просыпайся, Феликс. Дай нам всем шанс.

Тишина. Только писк аппаратов.

Хёнджин наклонился, коснулся губами его лба. Сухая, прохладная кожа пахла больницей и еще чем-то неуловимо родным. Тем же, чем пах тот, другой.

— Я буду приходить, — пообещал он. — Каждый день. Пока не откроешь глаза.

Он сидел так еще долго, держа его за руку и глядя в это юное, измученное лицо.

А вечером, вернувшись домой, он обнял того, другого Феликса, прижал к себе и прошептал:

— Я видел его. Твое тело. Оно красивое. И оно ждет тебя.

Феликс-младший замер, потом уткнулся носом ему в плечо и заплакал.

— Я боюсь, — шептал он. — Я боюсь, что когда он вернется, ты перестанешь меня любить.

— Глупый, — Хёнджин гладил его по голове. — Я буду любить вас обоих. По-разному. Но обоих.

За окном снова начинался дождь. Осень вступала в свои права, смывая с асфальта последние следы тепла.

А в двух разных телах, в двух разных концах города, жила одна душа, разделенная на двоих. И ждала чуда.