Третий лишний

"Она держала его за руку и молилась. А через полчаса её сердце остановилось на мокром асфальте. И никто не услышал, как она звала его имя".*

Городская больница в Ыйджонбу пахла так же, как все больницы мира — хлоркой, лекарствами и безнадегой.

Палата интенсивной терапии на третьем этаже. Маленькая комната, заставленная аппаратурой. Пищат приборы, мерно капает раствор в капельнице, гудит вентиляция. И тишина. Та особенная, больничная тишина, которая давит на уши.

Пак Кёнэ сидела у кровати сына уже четвертый час.

Спина затекла, глаза слипались, но она не могла уйти. Держала его руку в своих ладонях — худую, бледную, с синими прожилками вен — и смотрела на это родное лицо, которое не менялось уже полгода.

Феликс. Её мальчик. Единственный, кто у неё остался.

— Сынок, — шептала она, поглаживая его пальцы. — Ты слышишь меня? Это мама. Я здесь. Я всегда здесь. Просыпайся, пожалуйста. Я так соскучилась.

Она говорила это каждый день. Каждый день, когда приходила сюда после работы, садилась на этот неудобный стул и держала его за руку. Врачи говорили: «Разговаривайте с ним, это стимулирует мозговую активность». И она говорила. Рассказывала про свою работу, про погоду, про то, что соседская кошка родила котят. Про всё, что могло бы его заинтересовать.

Аппараты пищали ровно. Феликс не реагировал.

Сегодня что-то было иначе.

Кёнэ рассказывала про то, как купила новые занавески в их маленькую квартирку, и вдруг почувствовала — пальцы сына дрогнули.

Сначала она подумала, что показалось. Замерла, прислушалась к себе. Нет, не показалось. Ещё одно движение. Слабое, едва уловимое, но реальное.

— Феликс? — голос её сорвался. — Сынок, ты меня слышишь?

Веки дрогнули. Чуть-чуть, самую малость. Но для Кёнэ это было чудом.

Она вскочила, заметалась по палате, нажала кнопку вызова медсестры. Через минуту прибежала дежурная, за ней — врач.

— Что случилось? — врач, молодой парень с усталыми глазами, склонился над пациентом.

— Он шевелился! — Кёнэ трясло. — Пальцы! И веки! Он меня слышит!

Врач посветил фонариком в зрачки, проверил рефлексы, посмотрел на показатели приборов.

— Есть положительная динамика, — сказал он после паузы. — Мозговая активность усилилась. Возможно, выход из комы в ближайшие дни. Организм молодой, сильный. Если так пойдет дальше — через пару дней может очнуться.

Кёнэ зажала рот рукой, чтобы не закричать от радости. Слезы брызнули из глаз.

— Правда? — прошептала она. — Правда очнется?

— Вероятность очень высока, — врач улыбнулся. — Готовьтесь встречать сына.

Он ушел. Медсестра поправила капельницу и тоже вышла. Кёнэ снова опустилась на стул, взяла руку сына, прижалась к ней щекой.

— Слышишь, сынок? — шептала она сквозь слезы. — Ты вернешься. Ты будешь жить. Мама дождется. Мама всегда ждет.

Она сидела так ещё с час, не в силах оторваться. Гладила его волосы, целовала пальцы, говорила ласковые слова. Аппараты пищали ровно, но теперь в этом писке слышалась надежда.

Потом зазвонил телефон. Работа. Начальница, злая, требовала срочно прийти, потому что сменщица заболела, а заказы горят.

— Я приду, — сказала Кёнэ устало. — Через час буду.

Она поцеловала сына в лоб, пообещала вернуться вечером, и вышла из палаты. На душе было легко и тревожно одновременно. Радость от того, что сын скоро очнется, смешивалась с привычной усталостью и необходимостью тащиться на работу.

На улице моросил дождь. Мелкий, противный, осенний. Кёнэ подняла воротник пальто, достала зонт и пошла к остановке. Но передумала — решила зайти в магазин через дорогу, купить хоть чего-нибудь перекусить. В больничной столовой еда дорогая, а деньги нужны на лекарства.

Она подошла к пешеходному переходу. Зебра, светофор. Горит зеленый. Машин почти нет — дождь разогнал народ. Кёнэ ступила на дорогу.

Она шла и думала о сыне. О том, как обрадуется, когда увидит его глаза открытыми. О том, что надо будет купить мандарины — он их так любил с детства. О том, что теперь всё наладится. Всё будет хорошо.

Она не заметила машину.

Черный седан вылетел из-за поворота на бешеной скорости. Водитель то ли не заметил светофор, то ли решил проскочить на красный. Кёнэ услышала визг тормозов, обернулась — и увидела только фары, летящие прямо на неё.

Удар был чудовищным.

Тело отбросило на десяток метров. Зонт улетел в сторону, пальто разорвалось, кровь брызнула на мокрый асфальт, смешиваясь с дождевой водой в розовые ручейки.

Машина остановилась метрах в двадцати. Водитель выскочил, бледный, трясущийся, схватился за голову. Прохожие закричали, кто-то побежал звонить в скорую, кто-то просто замер в шоке.

Кёнэ лежала на спине, глядя в серое небо. Дождь капал на лицо, смешивался со слезами и кровью. Она попыталась пошевелиться — и не смогла. Тело не слушалось. Только рука дрожала, вытянутая в сторону, будто всё ещё держала чью-то ладонь.

— Сынок... — прошептала она одними губами. — Феликс...

Скорая приехала через десять минут. Но было уже поздно.

Пак Кёнэ умерла по дороге в больницу, так и не узнав, что её сын скоро откроет глаза.

---

Хёнджин сидел в кабинете, разбирал бумаги, когда ворвался Минхо.

Брат был бледный, злой, с каким-то странным выражением лица, которого Хёнджин раньше не видел.

— Новости, — сказал он коротко. — Херовые.

— Что случилось?

Минхо сел в кресло, закурил, не спрашивая разрешения. Выдохнул дым, посмотрел в окно.

— Мать того пацана. Пак Феликса, семнадцатилетнего. Сбили машиной час назад.

Хёнджин замер с бумагой в руках.

— Что?

— Сбили на переходе. Насмерть. Водитель сбежал, но его уже ищут.

— Твою мать... — Хёнджин отбросил бумаги, вскочил. — А он? Феликс? В больнице?

— С ним всё нормально. Даже лучше — врачи сказали, что он выходит из комы. Должен очнуться со дня на день. А мать... она из больницы вышла, в магазин пошла, и вот.

Хёнджин рухнул обратно в кресло. В голове не укладывалось. Только сегодня утром они узнали, что у того пацана есть мать, что она приходит к нему в больницу. А теперь её нет.

— Он не знает, — прошептал Хёнджин. — Тот, младший, не знает. Он думает, что мама ждёт его.

— Не знает, — подтвердил Минхо. — И пока не надо говорить. Он в таком состоянии, что эта новость его просто убьет.

— А когда говорить? — Хёнджин провел рукой по лицу. — Когда он вернется в своё тело и спросит, где мама?

Минхо промолчал. Ответа не было.

В дверях появился Феликс-младший — заспанный, взлохмаченный, в огромной футболке Хёнджина.

— Оппа? — позвал он. — Что случилось? Вы такие громкие...

Хёнджин и Минхо переглянулись.

— Ничего, малыш, — Хёнджин встал, подошел к нему, обнял. — Всё нормально. Иди спать.

— А почему Минхо такой злой? — Феликс выглянул из-за плеча.

— Дела, — коротко бросил Минхо. — Иди, пацан. Не мешай.

Феликс послушно кивнул и ушел обратно в спальню.

Хёнджин закрыл дверь, прислонился к ней лбом.

— Что делать? — спросил он глухо.

— Не знаю, — Минхо затушил сигарету. — Но одно ясно: тот, настоящий Феликс, должен знать. Это его тело, его мир. А этот пацан... ему придется жить с этим.

— Как он будет жить? — Хёнджин поднял глаза. — Он же ради неё держался. Она была единственным светом в его жизни.

— Значит, теперь его светом будешь ты, — жестко сказал Минхо. — Если, конечно, готов.

Хёнджин молчал. За окном лил дождь, и капли барабанили по стеклу, как похоронный марш.

Где-то в больнице Ыйджонбу лежало тело семнадцатилетнего парня, который скоро очнется и не найдет рядом маминой руки.

А в соседней комнате спал другой парень, в чужом теле, и видел сны, в которых мама улыбалась и протягивала ему мандарин.

Хёнджин стоял между ними и чувствовал, как земля уходит из-под ног.