Третий лишний

"Ты — это не ты. Ты — это он. Но вы оба — Феликсы. Где, блядь, правда?"

Утро ворвалось в комнату серым светом и запахом кофе откуда-то с кухни.

Хёнджин открыл глаза и первое, что увидел — взлохмаченный затылок Феликса на соседней подушке. Тот спал, свернувшись калачиком, уткнувшись носом в край одеяла, и тихо посапывал. Беззащитный. Маленький. Чужой.

Хёнджин смотрел на него и думал о том, что сказал вчера в парке. "Я тоже". Сказал и не смог взять назад. Не захотел.

Но сейчас, утром, с холодной головой, это признание давило на грудь бетонной плитой. Как можно любить двоих? Как можно выбирать между тем, кто был с тобой в аду, и тем, кто пахнет мандаринами и смотрит на тебя щенячьими глазами?

Феликс завозился, приоткрыл один глаз, посмотрел на Хёнджина сонно.

— Оппа? — голос хриплый, детский. — Ты чего не спишь?

— Уже утро, — Хёнджин сел, провел рукой по лицу. — Вставай. Завтракать будем.

— Не хочу, — Феликс зарылся лицом в подушку. — Еще пять минуточек...

— Вставай, — Хёнджин дернул его за плечо. — Дело есть.

Феликс нехотя выполз из-под одеяла, сел, протирая глаза кулаками. Волосы торчали во все стороны, на щеке отпечаталась складка от наволочки.

— Какое дело? — спросил он, зевая.

— Поговорить надо.

Хёнджин встал, накинул халат, прошел на кухню. Феликс поплелся за ним, как сомнамбула.

На кухне было тепло. Кофеварка уже закончила работу, и по комнате плыл насыщенный аромат. Хёнджин налил две чашки, одну подвинул Феликсу. Тот взял, обхватил ладонями, греясь.

— Слушай, — Хёнджин сел напротив, посмотрел ему в глаза. — Ты помнишь своё имя? Настоящее?

Феликс замер, поднес чашку к губам, сделал глоток. Молчал долго, очень долго.

— Феликс, — сказал он наконец. — Меня зовут Феликс. Пак Феликс.

— Фамилию помнишь?

— Пак. Я же сказал. Пак Феликс.

— А как ты выглядел? — Хёнджин подался вперед. — В своём теле. Ты помнишь своё лицо?

Феликс наморщил лоб, пытаясь вспомнить. Глаза его забегали, губы сжались в тонкую линию.

— Я... — начал он и запнулся. — Я не помню. Совсем. Знаю, что был мелкий, худой, волосы темные... А лицо — нет. Как будто стерто.

— Странно, — Хёнджин откинулся на спинку стула. — Имя помнишь, а лицо — нет.

— Может, потому что я в зеркало редко смотрел? — Феликс попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой. — Мы жили бедно, зеркало было одно, кривое, в прихожей. Я туда почти не глядел.

Хёнджин кивнул. В это верилось.

В прихожей звякнул домофон.

— Кого там принесло в такую рань? — Хёнджин встал, прошел к двери, нажал кнопку.

— Я, — раздался голос Минхо. — Открывай.

Через минуту брат уже стоял в прихожей, стряхивая с пальто капли утреннего дождя. В руках у него была плотная коричневая папка, перетянутая резинкой.

— Привет, — кивнул он Хёнджину, мельком глянул на Феликса, который выглядывал из кухни. — Есть разговор.

— Проходи, — Хёнджин посторонился. — Кофе будешь?

— Буду. И покрепче.

Они прошли в гостиную. Феликс остался на кухне, но дверь не закрывал — прислушивался.

Минхо сел в кресло, положил папку на журнальный столик. Хёнджин устроился напротив, налил брату кофе из дополнительной чашки.

— Что нарыл? — спросил он без предисловий.

— То, от чего у тебя крышу снесет, — Минхо отхлебнул кофе, поморщился. — Горячо. Короче, слушай. Я копал того пацана, что сейчас в теле твоего Феликса. Пробил все базы, все больницы, все морги. И нашел.

— Что нашел?

— Его, — Минхо кивнул на папку. — Открой.

Хёнджин потянулся к папке, сдернул резинку. Внутри были бумаги, распечатки, и несколько фотографий, скрепленных скрепкой.

Он взял фото первым.

И замер.

С фотографии на него смотрел Феликс.

То есть — не совсем Феликс. Моложе. Лет семнадцать, не больше. Худой, с острыми скулами, с темными кругами под глазами. Но те же глаза, тот же разрез, те же губы, те же веснушки, которые проступали на щеках, когда он улыбался. Те же. Абсолютно те же.

Хёнджин перевел взгляд на кухню, где сидел его Феликс — тот, который сейчас. Потом снова на фото. Потом опять на кухню.

— Твою мать, — выдохнул он.

— Вот и я о том же, — кивнул Минхо. — Дальше смотри.

Хёнджин пролистнул бумаги. Медицинские выписки, полицейские протоколы, фотографии с места происшествия.

— Что это? — спросил он, хотя уже догадывался.

— Полгода назад, в лесу под Ыйджонбу, нашли тело. Молодой парень, лет семнадцати, жестоко избит. Без сознания. Следов насилия море — его явно хотели убить. Добить, бросить, чтоб сдох. Но он выжил. Чудом. Случайные грибники наткнулись, вызвали скорую. Парня отвезли в больницу, прооперировали, ввели в кому. До сих пор не очнулся. Лежит в государственной клинике, подключен к аппаратам. Личность установили не сразу — документов при нем не было, по базам не пробивался. Только недавно нашли мать, она опознала.

— И как его зовут? — голос Хёнджина сел до хрипоты.

— Пак Феликс. Семнадцать лет. Единственный сын матери-одиночки. Учился в школе, работал в магазине. Одноклассники его гнобили, избивали, отбирали деньги. В тот день, видимо, довели до ручки.

Хёнджин отложил бумаги. В голове гудело так, что слова Минхо доносились будто сквозь вату.

— То есть... — начал он, но не договорил.

— То есть тот пацан, что сейчас сидит у тебя на кухне — не просто дух, не просто глюк. Он — реальный человек. Со своим телом. Которое лежит в коме полгода. А его душа каким-то хреном попала в тело твоего Феликса.

— Но как? — Хёнджин сжал виски. — Как это возможно?

— Понятия не имею, — Минхо пожал плечами. — Я не экстрасенс. Но факт есть факт. Тот пацан — не призрак. Он — живой человек, который по какой-то хуйне оказался не в своем теле.

С кухни донесся звон разбитой чашки.

Хёнджин вскочил, рванул туда.

Феликс стоял, прислонившись к стене, и смотрел на него расширенными глазами. На полу валялись осколки, кофе растекался темной лужей.

— Ты слышал? — спросил Хёнджин, хотя ответ был очевиден.

— Это я? — Феликс ткнул пальцем в сторону гостиной, в сторону папки. — Тот, в коме — это я?

— Да.

— Мое тело там? Лежит полгода?

— Да.

— А я здесь? В чужом?

— Да, блядь, — не выдержал Хёнджин. — Ты здесь. В теле моего Феликса. А твое тело ждет тебя в больнице.

Феликс сполз по стене на пол, обхватил голову руками.

— Я хочу домой, — прошептал он. — Я хочу к маме. Она там одна. Она думает, я умер...

— Ты не умер, — Минхо появился в дверях кухни, закурил прямо в помещении. — Ты в коме. Тебя нашли, спасли, поддерживают. Мать твоя в курсе, она приходит, сидит с тобой. Ты не брошен.

Феликс поднял голову. В глазах блестели слезы.

— Правда? — спросил он. — Мама приходит?

— Правда, — кивнул Минхо. — Мы проверили.

— Я хочу к ней, — Феликс вцепился в руку Хёнджина. — Хёнджин-оппа, я хочу к маме. Пожалуйста. Отвези меня к ней. Пусть она увидит, что я жив. Пусть...

— Ты не можешь, — жестко оборвал Минхо. — Ты в чужом теле. Твоя мать увидит не тебя, а какого-то мужика, который утверждает, что он ее сын. Она либо в психушку тебя отправит, либо ментов вызовет.

Феликс замер. Слезы застыли на щеках.

— Тогда что мне делать? — спросил он тихо. — Как мне вернуться?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как свинец.

В голове у Феликса раздался тихий, злой смех.

— Никак, — прошептал голос настоящего Феликса. — Ты никуда не вернешься, пацан. Ты теперь здесь. Навсегда. А твое тело... ну, пусть лежит. Может, очнется когда-нибудь. Но уже без тебя.

— Заткнись, — вслух сказал Феликс.

— Что? — переспросил Хёнджин.

— Не ты, — Феликс мотнул головой. — Он. Опять говорит.

— Что говорит?

— Что я не вернусь. Что мое тело очнется без меня. Что я здесь навсегда.

Хёнджин и Минхо переглянулись.

— Слушай, пацан, — Минхо присел на корточки перед Феликсом. — Ты сейчас главное не паникуй. Мы разберемся. Найдем способ. Может, есть специалисты, которые такими делами занимаются. Может, шаманы какие, экстрасенсы. Я найду.

— Шаманы? — Феликс всхлипнул. — Вы мафия, а в шаманов верите?

— В нашем мире во что только не верится, — усмехнулся Минхо. — Ладно, я пойду. Дел по горло. Папку оставляю, там все адреса, данные. Решайте.

Он встал, затушил сигарету о подоконник, бросил бычок в пустую чашку и вышел.

В квартире стало тихо. Только дождь барабанил по стеклам.

Хёнджин помог Феликсу подняться, отвел в гостиную, усадил на диван. Сам сел рядом, взял его руки в свои. Ладони были ледяные.

— Что будем делать? — спросил Феликс шепотом.

— Не знаю, — честно ответил Хёнджин. — Но я не брошу тебя. Ни того, ни другого. Вы оба — моя семья.

— Даже если я вернусь в свое тело? — Феликс поднял на него глаза. — Ты придешь ко мне? К семнадцатилетнему пацану? Который в школе учится и мандарины любит?

Хёнджин молчал. Вопрос бил прямо в сердце.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Но я хочу, чтобы ты знал: то, что я чувствую к тебе — это не замена. Не жалость. Не потому, что ты похож на него. Это ты. Именно ты. Твой смех, твои мандарины, твои щенячьи глаза. Я полюбил тебя. Не его в тебе. А тебя.

В голове у Феликса раздался звук, похожий на вой раненого зверя. Настоящий Феликс молчал, но это молчание было страшнее любых слов.

— Он злится, — прошептал младший. — Очень.

— Пусть злится, — Хёнджин сжал его пальцы. — Я с ним тоже поговорю. Он имеет право на злость. Но и ты имеешь право на жизнь. На свою жизнь. В своем теле. И я помогу тебе вернуться. Чего бы это ни стоило.

Феликс уткнулся лицом ему в плечо и заплакал. Тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали.

Хёнджин обнимал его и смотрел в окно на серый дождь. В голове крутились мысли: как вернуть одного, не потеряв другого? Как разделить одну душу на двоих? И главное — как жить дальше, зная, что где-то в больнице лежит тело этого мальчика, а в его собственной голове бьется в агонии тот, кто был ему дороже жизни?

— Мы справимся, — прошептал он в макушку Феликса. — Обязательно справимся.

За окном плакал дождь. Внутри плакали двое. А Хёнджин сидел между ними и не знал, как собрать осколки в одно целое.