Третий лишний

"Ты смотришь на него так, как смотрел на меня. Ты держишь его за руку так, как держал меня. Ты любишь его, Хёнджин? А я? Я просто сдохну здесь, внутри, пока ты будешь целовать его?"

Три дня пролетели как один.

Три дня относительного спокойствия после того кошмара, что начался с подвала, больницы, разговоров в голове и мандаринов с кожурой. Три дня, когда Хёнджин впервые за долгое время позволил себе просто жить. Не мстить. Не выбивать признания. Не сидеть у кровати с умирающим. А просто - жить.

Банчан уехал в Пусан по делам семьи. Говорил, надо разобраться с поставками, перетрясти таможню, надавить на пару человек. Перед отъездом заскочил попрощаться, сунул Феликсу в руку пакет с мандаринами - уже очищенными, в пластиковом контейнере.

- Чтоб не мучился, - подмигнул он и уехал.

Сынмин заперся в своем кабинете с ноутбуком и телефоном. Разгребал информацию по заказчику, копался в документах, пробивал связи. Говорят, он мог сутками сидеть за компом, пить литрами кофе и выкуривать пачку за пачкой. Изредка от него приходили сообщения: «Нашел ниточку», «Копаю дальше», «Ждите».

Джисон отжигал по полной. У него была новая гитара, и он с утра до вечера терзал струны, разучивая какие-то дурацкие песни. Чонин крутился рядом, подпевал фальшиво, и они вдвоем создавали такой шум, что соседи этажом ниже уже трижды стучали по батареям. Джисон в ответ включал усилитель громче.

- Пусть знают наших, - ржал он, и Чонин вторил ему своим противным смехом.

А Хёнджин и Феликс... Они просто были вместе.

---

Первый день - парк.

Осенний Сеул рассыпался золотом и багрянцем. Листья шуршали под ногами, солнце пробивалось сквозь голые ветви, и воздух был такой прозрачный, что казалось - дотронься, и он зазвенит.

Феликс шел рядом, закутанный в огромный шарф, который Хёнджин купил ему утром. Шарф был мягкий, серый, почти до глаз. Феликс в нем напоминал нашкодившего котенка, который пытается спрятаться.

- Холодно? - спросил Хёнджин, поглядывая на него.

- Нормально, - Феликс улыбнулся. - Тепло. Шарф классный.

- Дурак, - Хёнджин взял его за руку. Пальцы были ледяные. - Мерзнешь ведь.

- Немножко.

Хёнджин остановился, стянул свои перчатки, надел на Феликса. Руки у него были большие, перчатки оказались велики, но Феликс прижал ладони к груди и довольно засопел.

- Спасибо, оппа.

Оппа. Это слово теперь звучало постоянно. Феликс-младший - так Хёнджин называл его про себя - втянулся в эту игру. Он звал его оппой, дергал за рукав, рассказывал про школу, про маму, про мандарины. Он был таким... живым. Настоящим. Детским.

И Хёнджин ловил себя на том, что улыбается. Часто. По-настоящему.

Они гуляли по аллеям, кормили белок (Феликс визжал от восторга, когда одна особенно наглая белка чуть не залезла к нему в карман), пили кофе из бумажных стаканчиков, сидя на скамейке. Феликс грел руки о горячий стакан и щурился на солнце, как довольный кот.

- Хорошо, - сказал он вдруг. - Так хорошо, что даже страшно.

- Почему страшно?

- Потому что когда хорошо - всегда потом что-то случается. У меня в жизни всегда так. Сначала радость, потом пиздец.

Хёнджин посмотрел на него. На этого пацана, которого жизнь била с детства. Который выживал в нищете, терпел побои, работал с утра до ночи. И который сейчас, в чужом теле, в чужом мире, умудрялся радоваться солнцу и белкам.

- Ничего не случится, - сказал Хёнджин твердо. - Я рядом.

Феликс повернул голову, посмотрел на него долгим взглядом.

- Ты правда будешь рядом? - спросил он тихо. - Или ты ждешь, когда он вернется?

Хёнджин замер.

- Я... - начал он.

- Не отвечай, - Феликс отвернулся. - Я знаю. Он - твоя любовь. А я так... временный. Я понимаю.

- Ты не понимаешь, - Хёнджин взял его за подбородок, повернул к себе. - Слушай сюда, пацан. Вы оба в моей голове. Оба. И я не знаю, как это делить. Но ты... ты мне тоже дорог. Понял?

Феликс смотрел на него, и в глазах блестели слезы.

- Понял, - шепнул он.

А в голове у него раздался тяжелый вздох.

- Дорог он ему, - прошептал голос настоящего Феликса. - Смотри-ка. Уже и дорог.

- Заткнись, - мысленно ответил младший. - Не мешай.

- Мешаю, - усмехнулся голос. - Буду мешать. Это мое тело. Мой мужик. А ты так... поживи пока.

---

Второй день - ресторан.

Хёнджин повел Феликса в место, где они раньше бывали с настоящим Феликсом. Небольшой японский ресторанчик в центре, с отдельными кабинками, приглушенным светом и лучшим рамёном в городе.

Феликс-младший сидел напротив, крутил в руках палочки и с благоговением рассматривал интерьер.

- Я никогда не был в таких местах, - признался он. - Мы с мамой ели в дешевых забегаловках. Иногда просто лапшу быстрого приготовления дома.

- Теперь будешь, - Хёнджин разлил по чашкам саке. - Пробуй.

Феликс отхлебнул, закашлялся, покраснел.

- Крепко...

- Привыкнешь.

Они ели, болтали, смеялись. Феликс рассказывал про свою работу в магазине, про странных покупателей, про то, как однажды к ним зашел известный актер, и весь персонал бегал с телефонами, пытаясь сфоткать тайком.

- А ты? - спросил Феликс. - Ты фоткал?

- Я? - Хёнджин усмехнулся. - Я сам кого хочешь зафоткаю. И в рамку поставлю. Если надо.

Феликс засмеялся, и смех у него был звонкий, как колокольчик.

Хёнджин смотрел на него и вдруг поймал себя на мысли, что любуется. Не сравнивает. Не ищет сходства с тем, другим. Просто любуется. Этой улыбкой. Этими ямочками на щеках. Тем, как он смешно морщит нос, когда пробует васаби.

А потом его как током ударило.

Он влюбился.

В пацана. В семнадцатилетнего мальчишку, который оказался в чужом теле по воле случая. В того, кто пахнет мандаринами и детством. В того, кто зовет его оппой и доверчиво тянет за рукав.

- Твою мать, - прошептал Хёнджин, откидываясь на спинку дивана.

- Что? - Феликс встревоженно посмотрел на него. - Что случилось?

- Ничего, - Хёнджин провел рукой по лицу. - Всё нормально. Ешь давай.

Но внутри у него всё переворачивалось. Как так? Как можно любить двоих в одном теле? Как можно хотеть того, кто по документам еще ребенок? И как смотреть после этого в глаза настоящему Феликсу, который там, внутри, всё видит и всё чувствует?

- Ты какой-то странный, - Феликс нахмурился. - Тебе плохо?

- Мне... сложно, - честно ответил Хёнджин. - Очень сложно, малыш. Но ты не переживай. Я разберусь.

---

Третий день - аттракционы.

Феликс упросил. Он увидел рекламу парка развлечений по телевизору и заныл так, что Хёнджин сдался через пять минут.

- Там же холодно, ветер, - пытался он сопротивляться.

- Ну оппа-а-а, - Феликс сделал щенячьи глаза. - Я никогда не был в парке аттракционов. Никогда-никогда. Мама не могла себе позволить. А тут... пожалуйста!

Хёнджин сдался.

Парк гудел, сверкал огнями, пах попкорном и сладкой ватой. Феликс носился между аттракционами, таская Хёнджина за руку, и глаза у него горели, как у ребенка.

- Давай сюда! И сюда! О, американские горки! Пойдем!

- Ты с ума сошел? - Хёнджин попятился. - Я на это не сяду.

- Боишься? - Феликс прищурился хитро. - Хёнджин-оппа боится?

- Не боюсь, - соврал Хёнджин. - Просто не люблю.

- Слабо? - Феликс ткнул его в бок. - Слабо прокатиться?

Через десять минут они сидели в вагонетке, и Хёнджин вжимался в спинку кресла, пока Феликс рядом визжал от восторга на каждом спуске.

- Я тебя ненавижу! - орал Хёнджин, когда вагонетка рухнула в очередную пропасть.

- А я тебя люблю! - закричал в ответ Феликс и тут же замер, поняв, что сказал.

После горок они сидели на скамейке, пили горячий шоколад и молчали. Феликс краснел, прятал глаза в стакан.

- Я не то имел в виду, - пробормотал он.

- Имел, - спокойно сказал Хёнджин. - Я слышал.

- Это вырвалось.

- Вранье не вырывается. Правда вырывается.

Феликс замолчал. Потом поднял глаза.

- А ты? - спросил он тихо. - Ты тоже?

Хёнджин смотрел на него. На этого мальчишку, который влез в его жизнь и перевернул всё вверх дном. Который заставил его улыбаться. Который смотрел на американские горки с таким восторгом, будто это чудо света. Который пах мандаринами и был таким... живым.

- Я тоже, - сказал Хёнджин. И сам испугался своих слов.

Они сидели, смотрели на огни аттракционов, и молчали. Каждый думал о своем. А между ними, внутри одного из них, медленно закипала ярость.

---

Ночью, когда Феликс-младший уснул, смотанный долгим днем и горячим шоколадом, в голове у него разверзся ад.

- Тварь, - голос настоящего Феликса звучал глухо, зло, с вибрацией, от которой закладывало уши. - Ты какого хера творишь?

- Я ничего... - сонно пробормотал младший, не понимая спросонья.

- Не прикидывайся! Я всё видел! Как ты смотрел на него! Как он на тебя смотрел! "Я тоже", блядь! Он сказал "я тоже"! Ты понимаешь, что это значит?

- Я... - младший проснулся окончательно. - Я не хотел. Оно само.

- Само, - передразнил голос. - Само у него. Ты в моем теле, пацан. Ты пользуешься моим лицом, моими руками, моим прошлым. Ты спишь с моим мужиком! И говоришь "само"?

- Я не сплю с ним! - Феликс-младший сжался от страха. - Мы просто гуляли. Просто разговаривали.

- А в любви признавался? "Я тебя люблю" на горках - это просто разговор?

Младший замолчал. Возразить было нечего.

- Он мой, - голос дрожал от ярости. - Ты слышишь? Мой. Я за него кровь проливал. Я под пулями ради него бегал. Я молчал, когда мне кишки ножом резали. Я чуть не сдох, лишь бы он жил. А ты... ты просто пришел и забрал всё.

- Я не забирал, - прошептал младший. - Я просто... я живу. Я не виноват, что оказался здесь.

- А я виноват? - заорал голос. - Я виноват, что меня пытали? Что меня предали? Что моё тело теперь не моё? Я тоже не виноват, пацан. Но ты сейчас спишь, а я смотрю, как мой любимый человек смотрит на тебя. И знаешь что? Мне хочется вырвать тебя из моей головы голыми руками.

В голове у младшего вспыхнула боль. Резкая, дикая, как удар током. Он зажал уши ладонями, скрутился в клубок, но боль не уходила.

- Прекрати, - взмолился он. - Пожалуйста...

- А ты прекрати его любить, - прошипел голос. - Ты прекрати на него так смотреть. Ты вспомни, что ты чужой здесь. Временный. Случайный. А я - настоящий. И я никому не отдам то, что принадлежит мне по праву крови.

Боль отпустила так же внезапно, как и началась. Феликс-младший лежал, обливаясь потом, и смотрел в темноту широко раскрытыми глазами.

- Я не буду, - прошептал он. - Я постараюсь...

- Постарайся, - голос стал тише, но яда в нем не убавилось. - А если не получится - я сделаю так, что ты сам захочешь уйти. Я обещаю.

В комнате повисла тишина.

Феликс-младший лежал и смотрел в потолок. Рядом, на соседней подушке, спал Хёнджин - они теперь спали вместе, потому что младший боялся оставаться один, а Хёнджин не мог отказать.

Спал ли он? Или просто делал вид?

Феликс-младший осторожно протянул руку, коснулся его плеча. Хёнджин не шевельнулся. Тогда младший убрал руку, отвернулся к стене и замер, боясь дышать.

В голове у него билась одна мысль: "Я люблю его. И он сказал, что тоже. Но если настоящий вернется - я исчезну. Я просто сотрусь, как рисунок с асфальта под дождем".

По щеке покатилась слеза. Соленая, горячая, обжигающая.

- Прости, - прошептал он в подушку. - Я не хотел. Я правда не хотел.

За стеной тихо шумел ночной Сеул. А в маленькой комнате, в одном теле, бились два сердца, два сознания, две любви - и только один шанс на счастье.