Третий лишний

"Я не знаю, кто ты такой на самом деле. Но если ты выжил в том лесу, значит, боги дали тебе второй шанс. Не просри его".

Подвал встретил Хёнджина привычным запахом сырости, крови и страха.

Он спускался по ступеням медленно, смакуя каждый шаг. В руке — пистолет с глушителем, в другой — нож, простой, кухонный, какими мясо режут. Никакой спешки. Никакой жалости. Только холодная, вымороженная ярость, которая кипела внутри три дня, с тех пор как он узнал правду.

Двое сидели на стульях, прикрученных к полу. Те самые. Исполнители. Те, кто три дня пытали Феликса. Те, кто ткнул ножом под ребра и бросил умирать в луже собственной крови. Те, кто заставили его молчать, но не сломали.

— Здорово, мудаки, — Хёнджин подошел ближе, остановился в метре. — Соскучились?

Они смотрели на него затравленно. Лица в кровь разбиты — Минхо уже поработал, «разогрел» для разговора. Глаза заплыли, губы треснули, пальцы вывернуты в суставах. Но молчали. Пока молчали.

— Знаете, зачем я здесь? — Хёнджин присел на корточки перед первым, заглянул в глаза. — Не для того, чтобы вы заговорили. Мне уже всё рассказали. Про заказчика, про ваши роли, про каждый удар ножом. Я здесь за другим.

Первый дернулся, хотел что-то сказать, но Хёнджин приставил нож к горлу, и тот замер.

— Тсс, — Хёнджин улыбнулся. Улыбка была страшная. — Не торопись. Я хочу кое-что понять. Вы пытали его три дня. Он молчал. Вы резали его, жгли, ломали пальцы — он молчал. Вы ткнули ему ножом в живот и оставили подыхать — он даже не закричал. Почему?

Молчание.

— Я спрашиваю, — Хёнджин надавил ножом сильнее, на шее выступила кровь, — почему он молчал?

— Потому что... — хрипло начал первый, — потому что он псих. Ненормальный. Никто не молчит столько. Только бешеные.

— Бешеные, значит, — Хёнджин кивнул. — А знаешь, почему он молчал? Потому что спасал меня. Потому что вы убили его отца, и он знал, что если сдаст — я буду следующим. Он принял смерть, чтобы я жил. А вы, твари, просто делали свою работу за бабки.

Он встал, отошел на шаг, достал пистолет.

— У меня к вам предложение. Кто первый скажет, где сейчас заказчик — получит пулю быстро. Второй пойдет по новой. С самого начала. Медленно.

Первый дернулся, заговорил быстро, захлебываясь словами:

— Он в Пусане, у него дом на побережье, мы не знаем адреса, нам платили через посредника, клянусь, мы ничего не...

Выстрел.

Пуля вошла точно между глаз. Тело дернулось и обмякло, голова мотнулась, кровь брызнула на бетон.

Второй заорал, забился на стуле.

— Тихо, — Хёнджин перевел пистолет на него. — Ты следующий. Будешь говорить?

— Я всё скажу! — заверещал второй. — Всё, что знаю! Только не убивай!

— Поздно, — Хёнджин нажал на курок.

Второй выстрел. Второе тело. Вторая пуля в лоб.

Тишина. Только запах пороха и крови смешивался с сыростью подвала.

Хёнджин смотрел на два трупа и не чувствовал ничего. Ни облегчения, ни радости, ни удовлетворения. Только пустоту. Этим выстрелам надо было прозвучать три недели назад. Тогда, когда Феликс еще был собой. Когда его можно было спасти без потери памяти, без чужой души в теле, без этой проклятой раздвоенности.

— Суки, — прошептал он, пряча пистолет. — Чтоб вы в аду горели.

Он развернулся и пошел вверх по лестнице. Надо было возвращаться в больницу. К Феликсу. К тому, кто ждал и не ждал его одновременно.

---

В это же время в больничной палате было тихо.

Феликс лежал с закрытыми глазами, но не спал. Он смотрел в темноту под веками и видел там другое. Другую жизнь. Другого себя.

Воспоминания приходили обрывками, как старая кинопленка, рваная, грязная, но такая живая, что хотелось кричать.

Вот он маленький, лет пять, сидит на полу в крошечной комнате, пахнет сыростью и дешевой едой. Мама рядом — худая, уставшая, но улыбается. В руках у нее мандарин. Один. Последний. Она чистит его тонкими пальцами и отдает ему, маленькому Феликсу.

— Кушай, сынок. Сладко. Я с работы принесла, хозяйка дала.

Он ест, и мандарин кажется ему самым вкусным на свете. Мама смотрит и гладит по голове. Больше ничего не надо.

Вот он постарше, лет двенадцать. Школа. Одноклассники смеются над его старой одеждой, над дырявыми кедами, над тем, что он приносит еду в пластиковом контейнере, а не покупает в столовой.

— Нищеброд, — шипят за спиной. — Иди работай, а не в школе сиди.

Он молчит. Терпит. Потому что знает: маме тяжело, она тянет их вдвоем, работает на двух работах, спит по четыре часа. Ему нельзя жаловаться. Надо учиться. Надо выжить.

Вот ему пятнадцать. Работа в магазине после школы. Продавец. Дешевая униформа, злые покупатели, нищенская зарплата. Но это деньги. Это помощь маме. Он отдает ей почти всё, оставляя себе только на проезд и на самую дешевую еду.

Вечерами, когда сил уже нет, он падает на кровать и смотрит в потолок. Думает о будущем. Мечтает, что когда-нибудь они выберутся. Что будет свой дом, своя еда, что мама отдохнет наконец.

Вот ему семнадцать. Одноклассники, те же, что дразнили его годами, ждут после уроков. Четверо. Злые, сытые, уверенные в безнаказанности.

— Деньги есть? Давай сюда.

Он пытается уйти, но они бьют. По лицу, по животу, по почкам. Он падает, закрывает голову руками, но удары сыплются градом. Забирают всё — остатки зарплаты, проездной, даже старый телефон, который мама купила на последние.

— Завтра еще принесешь, — смеются они, уходя. — А то хуже будет.

Он лежит на асфальте, смотрит в серое небо и плачет. От боли, от обиды, от бессилия. Но маме не расскажет. Нельзя. Она расстроится. Она и так убивается, что не может дать ему нормальную жизнь.

Вот тот день. Последний день в его прежней жизни.

Он возвращался с работы поздно вечером. Усталый, голодный, с деньгами в кармане — сегодня дали премию, целых пятьдесят тысяч вон. Думал, зайдет в магазин, купит маме ее любимое печенье, обрадует.

Не успел.

Они вышли из темноты. Те же? Другие? Он не разглядел. Просто тени, просто кулаки, просто боль.

Били долго. Жестоко. С ненавистью, которую он не заслужил. Забирали деньги, рвали одежду, топтали ногами.

— Чтоб не высовывался, нищий ублюдок, — слышал он сквозь шум в ушах. — Чтоб знал свое место.

А потом машина. Багажник. Темнота. Дорога.

Лес. Холод. Их голоса: «Здесь сдохнет, никто не найдет».

Его выкинули из машины, как мусор, и уехали.

Он лежал на мокрой земле, смотрел в черное небо и чувствовал, как жизнь уходит из тела. Было холодно. Очень холодно. И больно. И страшно. И хотелось к маме.

— Мама, — прошептал он тогда. — Мамочка, прости. Я не вернусь.

А потом вспышка. Темнота. И он проснулся в больнице. В чужом теле. В чужой жизни.

Феликс открыл глаза.

По щекам текли слезы. Он не заметил, когда начал плакать. Просто мокро и солено во рту.

— Мама, — прошептал он снова. — Где ты? Ты там, в моем мире? Ты ждешь меня? Ты знаешь, что я умер?

Он не знал, что там, в той реальности. Может, его нашли? Может, похоронили? Может, мама сходит с ума от горя, не зная, куда пропал ее сын?

— Я должен вернуться, — прошептал он. — Должен...

— Куда? — раздалось в голове.

Голос другого. Тихий, спокойный.

— Домой. К маме. Она там одна. Она умрет без меня.

— Она уже без тебя, пацан. Если ты там умер, она это пережила. Год прошел? Два? Время там и тут течет по-разному. Может, ее уже нет.

— Заткнись! — Феликс сжал кулаки. — Не смей так говорить!

— Я правду говорю. Ты здесь. В моем теле. В моей жизни. И назад дороги нет. Смирись.

Феликс закрыл глаза. В голове крутились обрывки: мама, мандарины, удары, лес, холод... Так много боли для одного человека. Так много несправедливости.

— Почему я? — прошептал он. — Почему со мной это случилось?

— А почему со мной? — отозвался голос. — Почему меня пытали три дня? Почему убили моего отца? Почему я теперь делю свое тело с чужим пацаном? Нет ответов, парень. Просто живи.

В палату кто-то вошел. Феликс открыл глаза, быстро вытер слезы.

Хёнджин стоял в дверях. Уставший, злой, но при взгляде на Феликса лицо его изменилось — стало мягче, теплее.

— Ты чего плачешь? — спросил он, подходя ближе.

— Ничего, — Феликс шмыгнул носом. — Воспоминания... про маму вспомнил.

— Про маму? — Хёнджин сел на край кровати. — Расскажешь?

Феликс посмотрел на него. На этого чужого человека, который стал за эти дни самым близким. Который спасал его, кормил, волновался. Который любил в нем другого, но принимал и его.

— Моя мама... она была бедная. Очень бедная. Мы жили в комнате, где даже туалет был на улице. Она работала на двух работах, чтобы я учился. А я... я работал в магазине после школы. Продавал всякую хрень за копейки. А дома... дома были мандарины. Она приносила иногда, по одному. Мы делили на дольки. Это было самое вкусное в жизни.

Он говорил, и слезы снова текли по щекам. Хёнджин слушал молча, держал за руку, гладил пальцы.

— А в школе меня били. Одноклассники. За то, что бедный, за то, что одежда старая, за то, что я есть. Забирали деньги, которые я зарабатывал. А я не мог защититься. Я всегда был слабый.

— Ты не слабый, — тихо сказал Хёнджин. — Ты выжил. Ты здесь.

— Я не знаю, как я здесь, — Феликс всхлипнул. — Я помню только тот вечер. Меня избили, бросили в багажник, выкинули в лесу. Я лежал на земле и думал, что умираю. А потом... потом я здесь. В больнице. В чужом теле. И тот, другой, внутри говорит, что это навсегда.

Хёнджин сжал его руку сильнее.

— Тот, другой — это я, — раздалось в голове у Феликса. Голос звучал устало, но без злости. — Скажи ему, что я не против. Что пусть живет. Я подожду.

Феликс замер.

— Он сказал... — прошептал он. — Он сказал, что не против. Что пусть живу. Что подождет.

Хёнджин кивнул, будто ожидал этого.

— Он хороший, — сказал он просто. — Просто жизнь его сломала. Но внутри он... он умеет прощать.

Они сидели молча. За окном темнело. В палате пахло больницей и близостью двух людей, которые нашли друг друга в этом кошмаре.

— Хёнджин? — позвал Феликс тихо.

— М?

— А можно... можно я буду звать тебя Хёнджин-оппа? Как брата? У меня никогда не было брата.

Хёнджин улыбнулся. Впервые за долгое время — светло, почти счастливо.

— Зови, — сказал он. — Хёнджин-оппа. Звучит хорошо.

Феликс улыбнулся в ответ. Сквозь слезы, сквозь боль, сквозь все воспоминания о прошлой жизни, которая осталась там, в другом мире.

А в голове у него тихо вздохнул другой Феликс.

— Хороший пацан, — прошептал он. — Пусть живет. Заслужил.