Третий лишний

«Ты думаешь, он тебя любит? Он любит меня, пацан. А ты так… временное явление».

Утро в палате тянулось резиновое, липкое, как патока.

Феликс лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Голова всё ещё гудела после вчерашнего, но уже не так сильно — тупая, ноющая боль поселилась где-то в затылке и не уходила, но хотя бы не раскалывала череп на части.

Хёнджин сидел в кресле у окна и делал вид, что читает какие-то бумаги. На самом деле он не читал. Он наблюдал.

Краем глаза, осторожно, чтобы Феликс не заметил. Смотрел, как тот дышит, как моргает, как шевелит пальцами на одеяле. Каждое движение, каждый вздох — всё под контролем. Потому что после вчерашнего мандаринового цирка Хёнджин понял окончательно и бесповоротно: с Феликсом что-то не так. И это "что-то" выходило за рамки обычной амнезии.

Феликс повернул голову, поймал его взгляд.

— Чего смотришь?

— Проверяю, дышишь ли, — Хёнджин усмехнулся, откладывая бумаги. — Голова как?

— Болит.

— Терпи. Скоро медсестра придёт, капельницу снимет. Потом поешь.

— Не хочу есть.

— Надо. Вчера мандарин сожрал несчастный, а нормальной еды в тебе нет.

Феликс поморщился, но спорить не стал. Он уже понял, что с Хёнджином спорить бесполезно — этот человек всегда добивается своего. Особенно когда речь идёт о нём, о Феликсе.

В палате снова повисла тишина. Только пищал аппарат, меряющий давление, и где-то далеко за стеной переговаривались медсёстры.

И вдруг в голове у Феликса раздалось:

— Смотри, как смотрит. Как на икону. Как на святыню. Думает, я вернусь.

Феликс вздрогнул. Голос был тихий, но отчётливый. Тот самый, вчерашний. Другой.

— Заткнись, — прошептал Феликс одними губами, стараясь, чтобы Хёнджин не заметил.

— Не затыкайся, — усмехнулся голос. — Я имею право говорить в собственной башке. Или ты забыл, чьё это тело?

— Наше, — так же беззвучно ответил Феликс. — Договорились.

— Договорились, — согласился голос. — Но я не обещал молчать. Я буду говорить, когда захочу. А ты будешь слушать.

Хёнджин поднял голову от бумаг, нахмурился.

— Ты чего шепчешь?

— Ничего, — быстро ответил Феликс. — Просто... мысли вслух.

— Мысли вслух? — Хёнджин прищурился. — С кем ты разговариваешь?

— Ни с кем. Сам с собой.

Хёнджин посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнул, будто соглашаясь с чем-то своим, и снова уткнулся в бумаги.

— Он не верит, — зашептал голос в голове. — Он чует. Он всегда чуял, когда я врал. И сейчас чует. Смотри, как зрачки бегают. Думает, что делать.

— Замолчи, — Феликс сжал зубы.

— А если не замолчу? Что ты сделаешь? Ударишь себя по башке? Ну давай, попробуй. Мне не больно, я внутри.

— Что ты ко мне привязался?

— А к кому мне привязываться? Ты теперь моя семья, пацан. Мы в одной шкуре, в одной голове, в одной заднице. Ближе некуда.

Феликс закрыл глаза, пытаясь отгородиться от этого голоса. Но тот не унимался.

— Он тебя за руку возьмёт скоро. Я знаю. Он всегда за руку брал, когда боялся, что я уйду. Думал, через руку душу передать можно. Идиот.

— Он не идиот, — вырвалось у Феликса вслух.

Хёнджин вскинулся.

— Кто не идиот?

Феликс понял, что прокололся. Щёки залило краской.

— Да я не тебе... я это... думал просто.

— Опять думал? — Хёнджин встал, подошёл к кровати, сел на край. — Феликс, ты как? Точно в порядке? Может, врача позвать?

— Не надо врача, — быстро сказал Феликс. — Я нормально. Правда.

— Не похоже ты на нормального, — Хёнджин наклонился ближе, вглядываясь в глаза. — Ты с кем-то разговариваешь. Я слышу. Ты отвечаешь кому-то, кого нет.

— Есть, — вырвалось у Феликса.

Пауза. Тишина. Хёнджин замер, не дыша.

— Кто? — спросил он тихо. — Кто есть?

Феликс смотрел на него и понимал, что сейчас решится всё. Можно сказать правду. Можно рассказать про голос, про того, другого, про договор. А можно...

— Я не знаю, — соврал он. — Просто голоса в голове. Врач говорил, после травмы бывает.

— Бывает, — эхом отозвался Хёнджин. Но в глазах у него было сомнение. — Бывает, значит.

— Хёнджин-щи? — в палату заглянула медсестра, молодая кореянка с усталым лицом. — Я капельницу снять пришла. Можно?

— Заходите, — Хёнджин отодвинулся, освобождая место.

Медсестра подошла к кровати, ловкими движениями отклеила пластырь, вытащила иглу из вены. Феликс даже не поморщился — он привык уже за эти дни к уколам и капельницам.

— Всё, — сказала она, прижимая ватку к ранке. — Подержите минутку, чтобы кровь не шла. И сегодня последний день с капельницей, завтра уже перорально лекарства будете принимать. Выздоравливаете.

— Спасибо, — кивнул Феликс, прижимая ватку пальцами.

Медсестра вышла, и они снова остались вдвоём.

Хёнджин молчал. Сидел на краю кровати, смотрел на руку Феликса, на эту дурацкую ватку, прижатую к вене, и молчал.

— Ты чего? — спросил Феликс.

— Ничего, — Хёнджин взял его за руку. Осторожно, почти невесомо. Пальцы скользнули по запястью, переплелись с пальцами Феликса. — Феликс, ты как? В порядке?

Вопрос прозвучал так, будто Хёнджин спрашивал не о самочувствии. Будто спрашивал о чём-то большем. О том, кто сейчас перед ним. О том, есть ли там, внутри, тот, кого он ждёт.

Феликс смотрел в эти глаза — уставшие, красные, но такие родные (хотя почему родные? он же чужой здесь, он же просто пацан из другого мира) — и чувствовал, как внутри разрывается сердце.

— Я в порядке, — сказал он. — Правда. Не волнуйся.

— Не могу не волноваться, — Хёнджин сжал его пальцы. — Ты для меня... ты всё. Понимаешь? Всё.

В голове у Феликса раздался смех. Горький, злой, с хрипотцой.

— Всё, — передразнил голос. — Для него всё — это я, пацан. А ты так... временный постоялец. Не обольщайся.

— Заткнись, — прошептал Феликс.

— Что? — переспросил Хёнджин.

— Не ты, — Феликс мотнул головой. — Извини. Опять голоса.

Хёнджин долго смотрел на него. Потом медленно, очень медленно, поднёс его руку к своим губам и поцеловал. В костяшки, в пальцы, в ту самую ватку, которая уже пропиталась кровью.

— Я найду способ, — сказал он тихо. — Я вытащу тебя. Обоих. Слышишь?

Феликс замер.

— Что значит "обоих"? — спросил он осипшим голосом.

— То и значит, — Хёнджин поднял на него глаза. — Я знаю, что вас двое. С самого начала знал. Чувствовал. А после вчерашнего с мандарином — окончательно понял. Тот Феликс ненавидел мандарины. А ты их любишь. Значит, вы разные.

— Ты... — Феликс не знал, что сказать. — Ты не злишься?

— Злюсь, — Хёнджин усмехнулся. — Но не на тебя. На обстоятельства. На того ублюдка, который в вас двоих это превратил. Но вы оба — это он. Моя половинка. Просто в разных ипостасях. Я приму любого. Лишь бы живой.

В голове у Феликса вдруг стало тихо. Очень тихо. Так тихо, что он испугался.

— Он замолчал, — прошептал Феликс. — Тот, другой. Он всегда говорит, а сейчас молчит.

— Молчит — значит слушает, — Хёнджин погладил его руку большим пальцем. — Значит, согласен. Значит, мы договоримся. Все трое.

Феликс смотрел на него и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Глупые, детские, которые он не мог остановить.

— Я боюсь, — признался он. — Боюсь, что он вернётся и я исчезну. Боюсь, что ты перестанешь меня замечать. Боюсь, что я сам не пойму, кто я.

— Ты — это ты, — жёстко сказал Хёнджин. — А он — это он. Вы разные. И вы оба нужны. Я разберусь. Обещаю.

За окном светило солнце. В палате пахло лекарствами и близостью двух людей, которые пытались найти друг друга в трёх разных душах.

В голове у Феликса раздался тихий вздох.

— Ладно, пацан, — сказал голос почти ласково. — Уговорил. Давай жить как-то... вместе. Посмотрим, что из этого выйдет.

Феликс улыбнулся сквозь слёзы.

— Договорились.