Третий лишний

«Ты что, с дуба рухнул? Мандарины с кожурой жрать — это уже не амнезия, это петушатник головного мозга».

Сознание возвращалось медленно, тяжелыми толчками, как поезд, который никак не мог разогнаться.

Сначала была темнота. Потом — звуки. Писк приборов, далекие шаги, приглушенные голоса. Потом — запахи. Больница. Лекарства, хлорка, чужой пот и еще что-то знакомое, терпкое, от чего внутри становилось спокойно.

Феликс открыл глаза.

Белый потолок. Белые лампы. Белая стена напротив. Опять больница. Опять эта дурацкая палата, из которой он только недавно выписался. Голова гудела, как трансформаторная будка, и к горлу подкатывала тошнота.

— Очухался? — голос справа, хриплый, уставший.

Феликс повернул голову. Шея затекла, позвонки хрустнули.

Хёнджин сидел на стуле вплотную к кровати. Лицо бледное, под глазами синева, на щетина трехдневная. Глаза красные — то ли не спал, то ли плакал, то ли и то и другое. Он смотрел на Феликса с таким выражением, будто тот воскрес из мертвых. Опять.

— Привет, — прошептал Феликс. Голос сел, язык еле ворочался. — Я опять здесь?

— Ага, — Хёнджин криво усмехнулся. — Ты решил, что больница — твой второй дом? Решил зачастить?

— Не хотел... — Феликс попытался приподняться, но руки не слушались. В запястье торчала капельница, холодная жидкость медленно капала в вену. — Что случилось?

— Ты в ванной грохнулся. Башкой об угол. Хорошо, я услышал. Еще бы немного — и захлебнулся бы в луже собственной воды.

Феликс поморщился. Воспоминания прошлой ночи были смутными, как сон. Зеркало. Голос в голове. Разговор с тем, другим. Боль. А потом провал.

— Голова болит, — пожаловался он по-детски, как ребенок.

— Врачи сказали, сотрясение. Полежишь пару дней, потом домой. Но если ты еще раз решишь упасть в обморок, я тебя к кровати привяжу, понял?

— Понял, — Феликс слабо улыбнулся. — Ты злой.

— Я не злой. Я ебанутый от страха за твою шкуру, — Хёнджин отвернулся, провел рукой по лицу. Видно было, что он на пределе. — Ладно, лежи тихо. Сейчас Минхо подойдет, скажет по делу пару слов.

В палату вошли без стука.

Минхо, как всегда, невозмутимый, с вечной сигаретой, зажатой в зубах (хотя курить здесь запрещено, ему было плевать). Он кивнул Феликсу, даже не посмотрев толком, и жестом позвал Хёнджина в угол.

— Нашли тех двоих, — сказал Минхо вполголоса, но Феликс все равно слышал, потому что в палате было тихо. — Сидят в том же подвале, где твоего держали. Ждут тебя.

Хёнджин напрягся, сжал кулаки.

— Кто?

— Исполнители. Те, кто ножом тыкали. Заказчик всплывет позже, но эти твари — твои. Лично. Хочешь — сам с ними поговори.

— Хочу, — Хёнджин выдохнул. — Вечером буду.

— Не торопись, — Минхо кинул взгляд на Феликса. — Тут сиди пока. Он важнее.

Хёнджин ничего не ответил, только кивнул. Минхо вышел так же тихо, как и появился.

Феликс смотрел на Хёнджина и чувствовал, как от этого разговора по коже ползут мурашки. Подвал. Нож. Те, кто тыкали. Он знал, что это тело пытали, но сейчас, когда говорили об этом вот так, обыденно, становилось по-настоящему страшно. Не за себя — за того, другого, который выдержал всё это и не сломался.

— Не смотри так, — Хёнджин подошел к кровати, сел на край. — Тебя это не касается. Ты просто поправляйся.

— А тебя касается?

— Меня — да. Они ответят за всё.

Феликс хотел спросить, что он сделает с ними, но не решился. В глазах Хёнджина было что-то такое, от чего хотелось закрыться одеялом с головой.

В коридоре послышался шум. Голоса, шаги, чей-то смех.

— О, палата номер люкс! — раздалось за дверью, и в палату ввалились трое.

Чонин — гибкий, как кошка, с вечной полуулыбкой на красивом лице. Банчан — огромный, с добрыми глазами и бычьей шеей. Джисон — маленький, юркий, с вечно озабоченным выражением лица, как будто он отвечает за всё дерьмо в этом мире.

В руках у них были пакеты. С фруктами. Много фруктов.

— Наш герой! — Чонин плюхнулся на свободный стул, закинул ногу на ногу. — Очнулся таки. А мы уж думали, ты решил с комой замутить роман.

— Заткнись, — беззлобно бросил Банчан, ставя пакеты на тумбочку. — Дай человеку в себя прийти.

— Я нормально, — Феликс улыбнулся. Он уже привык к этим ребятам за те дни, что провел в квартире. Они приходили, приносили еду, иногда сидели молча, иногда травили байки. Страшные, взрослые байки про разборки, стрелки, трупы. Феликс старался не вслушиваться.

— Мы тебе фруктов приперли, — Джисон начал выгружать содержимое пакетов на тумбочку. — Яблоки, груши, бананы. И мандарины. Ты же мандарины любишь? Или после амнезии уже ничего не любишь?

— Люблю, — Феликс сглотнул. Есть хотелось дико, желудок сводило спазмами. — Можно?

— Бери, конечно. Тебе можно всё, кроме смерти.

Феликс потянулся к тумбочке. Рука дрожала от слабости, пальцы плохо слушались. Он взял первый попавшийся мандарин — ярко-оранжевый, пахнущий Новым годом и детством. Поднес ко рту, вдохнул запах.

В палате вдруг стало очень тихо.

Феликс откусил.

Прямо с кожурой.

Горечь ударила в язык, эфирные масла обожгли губы, но он не заметил. Он жевал, сосредоточенно двигая челюстями, и смотрел в одну точку перед собой. Вкус был странный, незнакомый, но он думал, что так и надо.

В палате повисла тишина. Такая густая, что можно было ножом резать.

Чонин перестал улыбаться. Банчан замер с открытым ртом. Джисон смотрел на Феликса так, будто у того выросла вторая голова.

Хёнджин закрыл глаза и выдохнул. Медленно, сквозь зубы.

— Ты чего? — спросил Джисон осипшим голосом. — Ты это... ты чего делаешь?

— Ем, — Феликс посмотрел на него непонимающе. — Мандарин. Ты же сам дал.

— С кожурой, — уточнил Чонин. — Ты мандарин с кожурой жрешь.

Феликс посмотрел на надкушенный плод в своей руке. На оранжевую корку, на белую мякоть внутри, на свои зубы, оставившие следы прямо на цедре.

— А что, надо чистить? — спросил он наивно.

Тишина стала вакуумной.

Джисон вскочил со стула, подлетел к кровати, выхватил мандарин из руки Феликса. Тот даже не сопротивлялся, только смотрел удивленно.

— Сиди, — буркнул Джисон. — Смотреть противно.

Он быстро, привычными движениями, очистил мандарин. Шкурка упала на тумбочку, а дольки, аккуратные, сочные, легли обратно в ладонь Феликса.

— На. Ешь. Нормально. Без кожуры.

Феликс взял дольку, отправил в рот. Сок брызнул, сладость растаяла на языке. Вкусно. Намного вкуснее, чем с кожурой.

— Спасибо, — сказал он просто и улыбнулся.

Никто не ответил.

Чонин смотрел на Банчана. Банчан смотрел на Джисона. Джисон смотрел на Хёнджина. А Хёнджин смотрел в пол, и лицо у него было такое, будто он сейчас либо засмеется, либо заплачет, либо кого-то убьет.

— Ладно, — Банчан прочистил горло, первым нарушил тишину. — Нам пора. Дела. Ты это... поправляйся, Феликс.

— Да, выздоравливай, — подхватил Чонин, поднимаясь. — А мы зайдем на днях.

— Фрукты ешь, но чисти сначала, — добавил Джисон с нажимом. — Запомнил? Чистить надо.

— Запомнил, — кивнул Феликс, отправляя в рот очередную дольку.

Они вышли. Быстро, почти бегом. В коридоре сразу же начался приглушенный говор, но слов было не разобрать.

Феликс жевал мандарин и чувствовал себя почему-то виноватым. Он посмотрел на Хёнджина. Тот сидел неподвижно, уставившись в одну точку.

— Я что-то не так сделал? — спросил Феликс тихо.

Хёнджин поднял голову. В глазах у него была такая смесь боли, нежности и отчаяния, что Феликс испугался.

— Нет, — сказал Хёнджин. — Всё так. Ешь давай.

— А почему они так странно посмотрели?

— Потому что тот Феликс, прежний, ненавидел мандарины. С детства тошнило от одного запаха. Он никогда их не ел. Ни с кожурой, ни без.

Феликс замер с долькой у рта.

— А я... я люблю мандарины, — прошептал он. — С детства. Новый год, подарки, запах... это моё любимое.

Хёнджин кивнул. Медленно, как в замедленной съемке.

— Я знаю, — сказал он. — Ешь. Всё правильно.

Феликс доел мандарин молча. А когда закончил, почувствовал странное шевеление внутри головы. Как будто кто-то пошевелился там, в глубине, и усмехнулся.

«Ну ты и лох, пацан, — раздался знакомый голос где-то на грани сознания. — Спалился на мандарине. Теперь они все знают, что ты не я. Молодец, блядь».

— Заткнись, — прошептал Феликс одними губами.

— Что? — переспросил Хёнджин.

— Ничего. Это я так. Голова болит.

Хёнджин посмотрел на него долгим взглядом, потом встал, подошел к окну и закурил прямо в палате, пуская дым в форточку.

— Болит — потерпи, — бросил он, не оборачиваясь. — Зато живой.

Феликс закрыл глаза. Внутри него смеялись двое. Один — громко, зло, с издевкой. Второй — тихо, горько, сквозь слезы.

И он не знал, кто из них настоящий.