Третий лишний

"Мы будем жить по очереди. Я — ночью. Ты — днём. И не вздумай рассказывать ему, понял?"

Вечер в квартире тянулся медленно, как патока.

Хёнджин сидел в кабинете, пересматривал записи, читал распечатки, курил одну за другой и смотрел в одну точку. Перед глазами стояло лицо Феликса из видео — разбитое, но с той самой бешеной улыбкой, от которой у Хёнджина всегда екало сердце. Он был там. Настоящий. Живой. Он улыбался и посылал врагов на хуй, даже когда ему ломали рёбра.

А сейчас этот же человек поливал цветы в гостиной и напевал глупые песенки.

Где грань? Где правда? И есть ли шанс, что тот, прежний, вернётся?

Феликс — тот, который сейчас — возился на кухне, пытался сделать чай, рассыпал заварку, чертыхнулся по-детски и принялся собирать ложкой. Хёнджин слышал эту возню и почему-то улыбался. Вопреки всему. Просто потому, что в доме было тепло. Просто потому, что Феликс был рядом. Даже такой — чужой, непонятный, но рядом.

— Хёнджин! — донеслось из кухни. — А где у тебя веник? Я тут немного рассыпал...

— Я сам уберу, — отозвался Хёнджин, вставая. — Иди отдыхай. Тебе нельзя напрягаться.

— Да я нормально, — Феликс вышел в коридор, вытирая руки о джинсы. Джинсы были новые, Хёнджин купил вчера, потому что старые висели мешком. — Слушай, а можно я в душ схожу? А то после больницы всё кажется, что пахну лекарствами.

— Иди. Полотенца в шкафу, зелёные.

Феликс кивнул, улыбнулся и ушёл в ванную.

Хёнджин проводил его взглядом и вернулся в кабинет. Надо было звонить Минхо, договариваться о встрече с теми, кто держал Феликса. Теперь, когда правда вскрылась, эти уроды ответят. За всё. За каждый синяк, за каждую рану, за каждую каплю крови, которую Феликс пролил, молча спасая его.

---

В ванной было тепло и тихо.

Феликс включил воду, подождал, пока пойдёт пар, и только потом посмотрел в зеркало.

Он смотрел на себя уже много раз за эту неделю. Привыкал к этому лицу. К высоким скулам, к пухлым губам, к россыпи веснушек, которые проступили, когда сошли синяки. К телу, которое было чужим, но теперь стало его домом.

Сегодня что-то было не так.

Он смотрел в свои глаза — и видел там что-то чужое. Как будто из глубины зрачков на него смотрел кто-то другой. Оценивающе. Холодно. Знакомо.

— Ты кто? — прошептал Феликс своему отражению.

Отражение не ответило. Но в висках запульсировало — сначала слабо, потом сильнее, потом невыносимо.

Феликс схватился за раковину, чтобы не упасть. В глазах потемнело. Голова раскалывалась так, будто изнутри кто-то бил кувалдой по черепу. Он зажмурился, зашипел сквозь зубы, пытаясь перетерпеть.

— Не ссы, пацан, — раздалось прямо в голове.

Голос.

Чужой голос. Низкий, хрипловатый, с той особенной интонацией, которую Феликс — подросток — слышал только в записях, которые крутил Хёнджин.

— Я тут, — продолжал голос. — Всё это время был тут. Смотрел, как ты распоряжаешься моим телом.

Феликс открыл глаза. В зеркале было его лицо. Но глаза... глаза были другие. В них горел тот самый огонь, которого так ждал Хёнджин. Хищный, опасный, бешеный.

— Ты... — выдохнул Феликс, не веря. — Ты настоящий?

— А ты думал, я сдох? — усмехнулся голос. — Нет, пацан. Я просто устал. Три дня пыток, потом кома, потом наркоз... Организм вырубился, чтобы выжить. А ты каким-то хером залез в мою голову. Но я тут. Я всегда был тут.

— Я не залезал, — Феликс затряс головой, и от этого движения боль стала невыносимой. — Я просто... я не знаю, как я здесь оказался. Я помню, как шёл по улице, потом вспышка, и... я в больнице. В чужом теле.

— Теперь понятно, — голос стал задумчивым. — Ты тоже не по своей воле. Ладно, пацан, давай договариваться.

— О чём?

— Это моё тело. Я за него кровь проливал, под пулями бегал, любил и ненавидел. Я имею на него право. Но ты тут тоже не просто так. Видимо, судьба. Или случайность. Мне плевать. Но так просто я тебе свою жизнь не отдам.

— Я не просил! — Феликс почти кричал, но изо рта вырывался только шепот. — Я не просился сюда! Я хочу домой, к маме, к друзьям... Я в школе должен быть, а не в этом... в этом аду!

— Поздно ныть, — жёстко оборвал голос. — Ты здесь. Я здесь. Выхода нет. Значит, будем жить вместе.

— Как вместе?

— По очереди. Я — ночью. Ты — днём. Днём ты делаешь что хочешь, спишь, жрёшь, смотришь телик, общаешься с Хёнджином. А ночью — моё время. Я буду делать то, что должен.

— Что ты должен?

— Мстить, — просто ответил голос. — Тем ублюдкам, что пытали меня. Тем, кто убил моего отца. Тем, кто хотел убить Хёнджина. Я буду вырезать их по одному, пока последняя тварь не сдохнет.

Феликса затрясло. Он представил, как это тело — его теперь тело — ночью берёт нож, идёт убивать... Его вывернуло бы наизнанку, но в желудке было пусто.

— Я не хочу, — прошептал он. — Я не хочу быть убийцей.

— А ты и не будешь, — голос стал почти ласковым. — Ты будешь спать. Будешь видеть свои детские сны. А утром проснёшься и ничего не вспомнишь. Я всё сделаю сам. Тебе даже знать не надо.

— А если я расскажу Хёнджину?

Тишина. Такая тяжёлая, что Феликс почувствовал, как воздух в ванной стал вязким.

— Если расскажешь, — медленно проговорил голос, — я тебя сломаю. Не физически — тут мы в одном теле, я себе вредить не буду. Но я сделаю так, что ты сам захочешь уйти. Я буду показывать тебе свои воспоминания. Как меня пытали. Как я убивал. Как я любил. Ты не выдержишь, пацан. Ты слишком чистый для этого дерьма.

— Это шантаж?

— Это договор. Ты живёшь моей жизнью днём, я живу своей ночью. Никто не знает. Никто не лезет. Хёнджин получает меня по ночам, а днём — тебя. Ему же легче. Он будет думать, что я возвращаюсь по частям.

— А если он заметит? Если поймёт, что я не ты?

— Не поймёт, — в голосе послышалась усмешка. — Он слишком хочет, чтобы я вернулся. Он будет верить в то, во что хочет верить. А ты... ты просто будь собой. Ты ему нравишься такой. Чистенький, наивный, без моей грязи. Ему это нужно. Отдых от меня.

Феликс молчал. Голова раскалывалась, перед глазами плыло, но он держался. Держался за раковину, за эту реальность, которая рушилась на глазах.

— А если я откажусь?

— Тогда мы будем драться за это тело каждую секунду. И ты проиграешь, пацан. Я старше, я злее, я привык выживать в аду. Ты сдохнешь первым. Не физически — тут мы бессмертны, пока тело живо. Но твоя личность сотрётся, как ластиком. Останусь только я. И ты исчезнешь навсегда.

— Это нечестно, — прошептал Феликс.

— Жизнь вообще нечестная штука, — философски заметил голос. — Особенно наша. Ладно, пацан, решай быстрее. У меня мало времени. Я чувствую, что скоро вырублюсь обратно, и тогда ты останешься один до утра. Соглашайся, и будем жить. Нет — я начну войну.

Феликс закрыл глаза. В голове гудело, пульсировало, разрывалось. Он думал о маме, о школе, о друзьях, которых никогда больше не увидит. О Хёнджине, который смотрит на него с такой болью. О том, что выбора у него нет.

— Хорошо, — выдохнул он. — По очереди. Ты ночью, я днём. Но... можно вопрос?

— Валяй.

— Ты его правда любишь?

Пауза. Долгая, тяжёлая.

— Больше жизни, — тихо сказал голос. — Поэтому я и молчал под пытками. Поэтому я здесь. Поэтому ты сейчас в моём теле, а не в морге. Потому что я не дал им его убить.

Феликс открыл глаза. В зеркале снова был он — чистый, испуганный, с глазами, полными слёз. Но в глубине зрачков кто-то смотрел на него. Устало. Спокойно. Почти по-дружески.

— Договорились, — кивнул Феликс своему отражению. — Ты ночью, я днём.

— Умница, — голос стал тише, будто удалялся. — А теперь ложись, сейчас будет больно. Я ухожу, а ты остаёшься. Перетерпи.

— Постой! — крикнул Феликс. — Как тебя зовут? Настоящего?

— Феликс, — донеслось уже издалека. — Меня зовут Феликс. Как и тебя. Только я — другой.

И голос исчез.

А боль вернулась.

Она накрыла с головой, как цунами. Феликс закричал, но крик утонул в шуме воды. Ноги подкосились, он упал на холодный кафельный пол, ударился головой о край ванны, но даже не почувствовал. В глазах потемнело, в ушах зазвенело, а потом наступила тишина.

Он потерял сознание, растянувшись на полу в луже воды, которая лилась из открытого крана.

---

Хёнджин вздрогнул от странного звука.

Сначала он подумал, что показалось. Но что-то внутри кольнуло — остро, тревожно, как иглой под ребро. Он вскочил, выбежал в коридор.

Дверь в ванную была приоткрыта. Оттуда лился свет и шумела вода.

— Феликс? — позвал Хёнджин.

Тишина.

Сердце пропустило удар.

Он рванул дверь, распахнул её с такой силой, что ручка врезалась в стену.

Феликс лежал на полу. Бледный, мокрый, с закрытыми глазами. Из раны на виске сочилась кровь, смешиваясь с водой и уходя в слив розовыми разводами.

— Феликс! — заорал Хёнджин, падая рядом на колени. — Феликс, блядь, что с тобой?!

Он схватил его за плечи, перевернул на спину. Голова безвольно мотнулась, изо рта вытекла струйка воды. Дышит? Дышит?! Хёнджин прижался ухом к груди — сердце билось. Слабо, но билось.

— Сука... сука... — забормотал он, хватая Феликса на руки. Тот был лёгким, слишком лёгким, как перышко. — Только не умирай, слышишь? Только не смей...

Он вылетел из ванной, пронёсся через коридор, пинком распахнул входную дверь. Вниз, по лестнице, не дожидаясь лифта. Перепрыгивая через ступени, рискуя упасть и разбиться самому.

— Стоять! — заорал он охраннику внизу, который попытался что-то спросить. — Машину гони! Быстро!

Через минуту они уже летели по ночному Сеулу, разбивая все правила. Хёнджин сидел сзади, держа Феликса на коленях, прижимая к себе, пытаясь согреть, пытаясь удержать.

— Дыши, — шептал он, глядя в это бледное лицо. — Дыши, сука. Ты обещал. Ты не имеешь права. Я только узнал правду. Я только понял, что ты не предавал. Ты не можешь уйти сейчас. Не сейчас.

Феликс не отвечал. Он висел в руках тряпичной куклой, и только слабое биение пульса под пальцами говорило, что он ещё жив.

В больнице их уже ждали. Кума, хоть и был не дежурный, примчался через десять минут после звонка. Феликса забрали, унесли в реанимацию, а Хёнджин остался в коридоре — снова, как тогда, неделю назад.

— Что случилось? — спросил подоспевший Минхо. Видимо, брата уже вызвали.

— Не знаю, — Хёнджин сидел на полу, прислонившись к стене, и смотрел в одну точку. — Он в ванной был, я услышал грохот, зашёл — а он лежит. Без сознания. Кровь из головы.

— Может, упал? Потерял равновесие?

— Может, — Хёнджин закрыл глаза. — А может, это то... другое. То, о чём я тебе говорил.

— Не начинай, — поморщился Минхо. — Врачи сказали — амнезия. Всё объяснимо.

— Ничего не объяснимо, — покачал головой Хёнджин. — Я чую. Что-то не так. Он другой. Но иногда... иногда мне кажется, что тот, прежний, смотрит на меня изнутри. Ждёт чего-то.

Минхо хотел ответить, но дверь реанимации открылась, и вышел Кума. Усталый, злой, но спокойный.

— Жить будет, — сказал он коротко. — Удар головой, сотрясение, потеря сознания. Но не это главное.

— А что? — Хёнджин вскочил.

— Мы сделали энцефалограмму. У него аномальная активность мозга. Как будто... как будто внутри работает два центра сознания. Понимаешь? Как два человека в одном теле. Медицина такого не объясняет. Но приборы врут редко.

Хёнджин замер. Посмотрел на Минхо. Минхо — на него.

— Я же говорил, — прошептал Хёнджин. — Я же говорил, что он не один.

Кума пожал плечами.

— Я ничего не гарантирую. Может, последствия травмы. Может, защитная реакция психики. Будем наблюдать. Сейчас он в стабильном состоянии, но без сознания. Очнётся — увидим.

Он ушёл. А Хёнджин остался стоять в коридоре, глядя на закрытую дверь реанимации.

Внутри, за этой дверью, лежал человек, в котором жили двое. Тот, кого он любил. И тот, кого он узнал за эту неделю.

И Хёнджин понятия не имел, с кем из них говорить, когда Феликс откроет глаза.