Третий лишний

«Ты кто такой, блядь? И куда дел моего Феликса?»

Три дня.

Три дня Хёнджин практически не выходил из палаты. Спал урывками, сидя на стуле или падая лицом в койку, которую ему поставили у стены. Ел, только когда Банчан или Чонин приносили еду и буквально запихивали в рот. Пил литрами кофе, от которого начинало трястись все внутри, и курил в форточку, выдыхая дым в серое небо за окном.

Феликс не менялся.

Лежал все такой же белый, прозрачный, опутанный трубками. Только синяки на лице начали менять цвет — с багрово-черных на грязно-зеленые по краям. Это значило, что заживает. Медленно, но заживает.

Кума заходил каждый день, проверял показатели, качал головой и говорил одно и то же:

— Организм сильный. Молодой. Выкарабкается. Если захочет.

— А если не захочет? — спрашивал Хёнджин, сжимая в руках холодную ладонь.

— Тогда никакие капельницы не помогут.

Врач уходил, а Хёнджин оставался. Смотрел на это бледное лицо, на темные круги под глазами, на синеву губ, и пытался представить, что творится там, внутри, в этом отключенном сознании. Снится ли ему что-то? Помнит ли он ту ночь в подвале? Помнит ли, как Хёнджин ушел, бросив его там одного?

Мысль об этом разъедала изнутри.

На третьи сутки, ранним утром, когда за окном только начинал брезжить рассвет, Феликс открыл глаза.

Хёнджин дремал, уткнувшись лбом в край кровати, сжимая во сне безвольную ладонь. И вдруг почувствовал, как пальцы дрогнули.

Он вскинулся мгновенно, спросонья не понимая, где находится и что происходит. Сердце заколотилось где-то в горле.

Феликс смотрел на него.

Глаза были открыты. Мутные, растерянные, но открытые. Зрачки сузились от яркого света ламп, и Феликс зажмурился, дернул головой, застонал — тихо, жалобно, по-детски.

— Тише-тише-тише, — Хёнджин вскочил, заметался, не зная, за что хвататься. — Лежи, не двигайся, я сейчас врача позову...

— Где я? — голос Феликса был сиплым, чужим, едва слышным.

— В больнице. В нашей, частной. Ты в порядке, все хорошо, тебя зашили, ты выжил...

Хёнджин говорил и говорил, а сам уже тянулся к кнопке вызова медсестры, но вдруг замер.

Феликс снова открыл глаза и посмотрел на него.

И этот взгляд... Что-то в нем было не так.

Слишком чистый. Слишком... невинный. Как у ребенка, который проснулся в незнакомом месте и не понимает, что происходит. В этом взгляде не было ни той боли, ни той ненависти, ни той усталости, которые Хёнджин видел в подвале. Не было и той хитринки, с которой Феликс всегда смотрел на него раньше — даже когда врали, даже когда ненавидели друг друга, даже когда трахались до потери пульса.

Это были глаза чужого человека.

— Ты... — начал Хёнджин, но договорить не успел.

В палату влетел Кума с медсестрой — видимо, дежурные увидели сигнал на посту. Началась суета: давление, пульс, зрачки, вопросы.

Феликс отвечал. Коротко, односложно. Но отвечал. И с каждым его словом Хёнджину становилось все холоднее.

— Год рождения? — спрашивал Кума, светя фонариком в глаза.

— Я... — Феликс наморщил лоб, пытаясь вспомнить. — Две тысячи двадцать... или девять? Я не помню...

— Имя?

— Феликс... вроде... меня так зовут?

— А фамилия?

Молчание. Феликс смотрел на потолок, шевелил губами, но ответа не находил.

— Где ты живешь?

— Не знаю.

— Кто это? — Кума ткнул пальцем в Хёнджина.

Феликс перевел взгляд. Посмотрел долго, внимательно, изучающе. И вдруг улыбнулся — робко, неуверенно, совсем не так, как улыбался Феликс. Феликс улыбался хищно, даже когда был нежен. А эта улыбка была... детской.

— Красивый, — сказал Феликс просто. — А кто он? Мой старший брат?

У Хёнджина внутри все оборвалось.

— Что? — переспросил он, думая, что ослышался.

— Ну, — Феликс слабо повел плечом, насколько позволяли трубки, — ты на меня смотришь так... как будто я твой. Или ты мой. Я не знаю. Мы родственники? Я ничего не помню. Вообще ничего.

Он говорил спокойно, даже как-то отстраненно. Без паники, без истерики. Просто констатировал факт: я ничего не помню, расскажите мне, кто я и где я.

Кума переглянулся с медсестрой. Хёнджин стоял столбом, не в силах пошевелиться.

— Посттравматическая амнезия, — сказал Кума, отводя Хёнджина в угол палаты. — Часто бывает при таких тяжелых травмах. Шок, кровопотеря, наркоз... Мозг защищается, блокирует болезненные воспоминания. Может потерять целые пласты памяти.

— Он не помнит, кто я, — прошептал Хёнджин, глядя на Феликса, который с любопытством разглядывал свои руки, трубки, капельницу. — Он не помнит, кто он сам. Он спросил, не брат ли я ему.

— Такое бывает, — повторил Кума. — Полная амнезия. Иногда проходит через несколько дней или недель, иногда — месяцы. Иногда не проходит никогда. Надо наблюдать.

— А это точно он? — вырвалось у Хёнджина. — Точно тот же человек?

Кума посмотрел на него с недоумением.

— В смысле? ДНК не меняется от амнезии. Он, конечно. Просто память отшибло.

— Не просто память, — покачал головой Хёнджин. — Он другой.

— Шок, — отрезал Кума. — Испуг. Новая обстановка. Дай ему время, он вспомнит. А пока не нагружай. И не пугай. Ему сейчас нужен покой.

Врач ушел. Медсестра поправила капельницы, проверила дренажи и тоже вышла, оставив их вдвоем.

Тишина в палате стояла такая, что слышно было, как где-то далеко гудит лифт.

Феликс — или тот, кто сейчас был в теле Феликса — смотрел на Хёнджина с любопытством. Без страха. Без ненависти. Без того особенного блеска в глазах, от которого у Хёнджина всегда поджимались пальцы на ногах.

— Ты чего такой напряженный? — спросил Феликс. Голос все еще сиплый, слабый, но интонации... Интонации были не его. Совсем не его. — Я что-то страшное сделал? Ты боишься меня?

— Я не боюсь, — механически ответил Хёнджин, подходя ближе. Он сел на край кровати, вглядываясь в это родное, до каждой родинки изученное лицо. — Я... растерян.

— Ага, — кивнул Феликс. — Понимаю. Я тоже растерян. Проснулся — а вокруг непонятно что. Ты мне скажи... мы с тобой кто друг другу? Только честно.

Хёнджин смотрел в эти глаза. Чистые, ясные, наивные. Глаза, в которых никогда не было лжи, потому что их обладатель еще не научился врать.

Сказать правду? Что они были врагами? Любовниками? Что он держал его за волосы в подвале и обещал сгноить в тюрьме? Что три дня не отходил от койки, потому что боялся потерять навсегда?

— Мы... — Хёнджин сглотнул. — Мы работали вместе. Я твой... начальник. А ты мой подчиненный. Случилась беда, тебя ранили. Я тебя спас. Сейчас ты поправляешься.

Феликс слушал внимательно, кивая.

— Начальник, значит, — протянул он. — А чего тогда смотришь так, будто я тебе больше чем подчиненный? И руку мою держал, когда я спал? Я краем глаза видел. Или мне показалось?

Хёнджин дернулся, как от удара.

— Не показалось.

— А-а, — Феликс улыбнулся той самой чужой улыбкой. — Ясно. Мы любовники, да? Или были? А теперь я ничего не помню, и тебе обидно?

— Ты болен, — жестко сказал Хёнджин, вставая. — Тебе надо отдыхать. Поговорим, когда поправишься.

Он двинулся к двери, но голос Феликса остановил его:

— Эй. Как тебя зовут?

Хёнджин замер у порога, не оборачиваясь.

— Хёнджин. Меня зовут Хёнджин.

— Красивое имя, — просто сказал Феликс. — А меня Феликс. Приятно познакомиться, Хёнджин. Спасибо, что спас.

Приятно познакомиться.

Он сказал это так, будто они встретились в кафе, в парке, на улице. Будто не было трех лет ада и рая, ножей и поцелуев, крови и слез. Будто не было ничего.

Хёнджин вышел в коридор, прикрыл дверь и сполз по стене на пол.

Из глаз потекло. Он не сдерживался. Здесь никого не было, и можно было дать волю тому, что разрывало грудь изнутри.

— Ты вернулся, — шептал он, глядя в потолок. — Но тебя нет. Где ты, Феликс? Где ты, сука? Вернись. Я все прощу. Я во всем разберусь. Только вернись.

Из-за угла вышел Минхо. Остановился, увидел брата сидящим на полу с мокрым лицом. Ничего не сказал. Просто сел рядом, закурил прямо в коридоре, пустил дым в сторону пожарной сигнализации.

— Слышал уже, — сказал он после долгого молчания. — Память отшибло. Врачи говорят, бывает.

— Это не он, — глухо ответил Хёнджин, не поднимая головы.

— В смысле?

— Это не он. Тело его, а внутри кто-то другой. Я чувствую.

Минхо хмыкнул, затянулся.

— Фантазии у тебя, брат. Переутомился. Поспи.

— Я знаю своего человека, — Хёнджин поднял голову, посмотрел на брата красными глазами. — Я его по дыханию узнавал в темноте. По запаху. По тому, как он молчит. Это не он. Там, внутри — чужой.

Минхо посмотрел на него долго, внимательно. Потом пожал плечами.

— Ну, допустим. И что ты сделаешь? Убьешь его? Выгонишь? Оставишь здесь?

Хёнджин молчал. Он не знал ответа.

В палате Феликс — или тот, кто им прикидывался — лежал, разглядывая свои пальцы. Шевелил ими, сгибал, разгибал, изучал, как новую игрушку. На лице застыло выражение детского восторга и легкого недоумения.

— Интересно, — прошептал он сам себе. — Я никогда не думал, что буду вот так... проснусь. А мир — цветной. Или мне просто повезло?

Он улыбнулся своим мыслям и закрыл глаза.

А Хёнджин все сидел в коридоре и смотрел на дверь, за которой лежал чужой человек с лицом его любимого врага.