Третий лишний

«Ты думал, я дам тебе так легко уйти? Нет, сука. Ты теперь мой должник. По гроб жизни. Вставай и отдавай долг».

Хёнджин не помнил, сколько времени прошло.

Он сидел на бетонном полу, прижимая к себе обмякшее тело Феликса, и смотрел в одну точку. В стену. В трещину на ней. В то, как медленно ползет по штукатурке капля конденсата. Мысли в голове кончились. Осталась только одна, пульсирующая где-то в затылке тупой болью: «Только не умирай. Только не умирай. Только не умирай».

Руки затекли от напряжения. Пиджак под ладонями стал мокрым насквозь, теплым, липким. Кровь уже не текла так сильно — или потому что давление упало, или потому что Хёнджин все-таки заткнул дыру, или потому что внутри просто ничего не осталось. Феликс дышал. Еле-еле, едва заметно, с каким-то противным хрипом в груди. Но дышал.

— Молодец, — шептал Хёнджин, поглаживая его по голове, путаясь в сальных, слипшихся волосах. — Умница. Дыши. Еще немного. Сейчас приедут. Сейчас помогут. Ты сильный. Ты всегда был сильным. Помнишь, как ты из-под пуль уходил? Как тот урод с ножом на тебя прыгнул, а ты его через себя перебросил? А тут — царапина. Ерунда. Просто царапина...

Он говорил, говорил, говорил, сам не понимая что. Лишь бы не молчать. Лишь бы этот шепот, этот звук собственного голоса держал Феликса на этой стороне, не давал провалиться в ту черноту, откуда не возвращаются.

Снаружи взвизгнули тормоза.

Сначала одна машина, потом вторая. Хлопнули дверцы. Топот ног по лестнице, мат, чьи-то крики.

Дверь в подвал распахнулась с такой силой, что ударилась о стену и чуть не слетела с петель.

Первым влетел Минхо.

Ли Минхо, старший брат Хёнджина. Похожий на него как две капли воды, только старше, жестче, и в глазах — тот самый холод, который Хёнджин только учился натягивать на себя как маску. Минхо родился с этим холодом. Он никогда не сомневался, никогда не колебался, никогда не позволял себе чувствовать.

До сегодняшнего вечера Хёнджин думал, что брат вообще не способен ни на какие эмоции, кроме злости и презрения.

Минхо замер на пороге, увидев картину: его младший брат, весь в крови, сидит на полу в луже, прижимая к себе какое-то окровавленное тело. В глазах Минхо мелькнуло что-то... Хёнджин не успел понять что, потому что следом в подвал влетели остальные.

Банчан — высокий, широкоплечий, с вечно озабоченным лицом человека, который отвечает за всех и сразу. Правая рука, мозг, совесть, если такое слово вообще применимо к их семье. Он одним взглядом оценил обстановку и сразу рванул к Хёнджину.

— Твою мать, — выдохнул Банчан, падая на колени рядом. — Ты цел? Это твоя кровь или его?

— Моя... его... не важно, — Хёнджин дернулся, пытаясь встать, но ноги не слушались. — Помогите ему. Быстро. Он умирает.

Сзади уже суетились остальные.

Сынмин — худой, с нервными пальцами и цепким взглядом, тот, кто умел договариваться с кем угодно и вытаскивать из любых передряг — он сразу рванул к выходу, на ходу доставая телефон, чтобы перекрыть район, убрать лишние глаза, подготовить путь отхода.

Чанбин — здоровенный, как шкаф, с кулаками размером с кувалду — стоял у входа, перекрывая проем своей тушей, и зыркал по сторонам, готовый разорвать любого, кто сунется.

Чонин — молодой, гибкий, с лицом ангела и повадками змеи — скользнул вглубь подвала, проверяя углы, нет ли засады, не оставил ли кто сюрпризов.

И Джисон — тот, кто никогда не улыбался, хотя все думали, что он весельчак. Джисон с холодными глазами и быстрыми руками. Он подскочил к Хёнджину, оттеснил Банчана и одним движением отодрал пропитанный кровью пиджак от раны Феликса.

— Плохо, — констатировал он без эмоций. — Глубокая. Задела печень или селезенку. Кровь темная — значит венозная. Давка на животе нет? Твердый?

— Я не знаю! — заорал Хёнджин. — Я не врач! Сделай что-нибудь!

— Успокойся, — рявкнул Минхо, подходя ближе. Голос у брата был как удар хлыста. — Оставь его. Джисон, сколько у нас времени?

— Минут десять-пятнадцать, если повезет, — Джисон уже разрывал чью-то аптечку, доставшуюся неизвестно откуда. — Если печень — зашьем на месте, потом в больницу. Если селезенка — вырезать придется, тут без операционной не обойтись. Тащите его наверх, в машину. Быстро!

Чанбин и Банчан подхватили Феликса, даже не пытаясь быть аккуратными. Хёнджин рванул за ними, но ноги подкосились, и он упал на колени прямо в лужу крови. Минхо схватил его за шкирку, поставил на ноги, встряхнул.

— Соберись! — прошипел он в лицо брату. — Если развалишься сейчас — он точно сдохнет. Ты хочешь этого?

— Нет, — выдохнул Хёнджин, глядя брату в глаза. Впервые в жизни он не прятал взгляд. Впервые в жизни Минхо увидел там не гонор, не злость, не вызов. Там была голая, неприкрытая боль. — Я не хочу, чтобы он умирал.

Минхо смотрел на него секунду, другую. Потом кивнул, коротко, резко.

— Тогда бегом. И не ной.

Наверху уже ревели двигателями две машины. Черный внедорожник Банчана и серый седан, на котором приехал Сынмин.

Феликса закинули на заднее сиденье внедорожника, Джисон запрыгнул следом, на ходу разрезая остатки рубашки, чтобы добраться до раны. Хёнджин влетел с другой стороны, отпихнул Чонина, который пытался сесть рядом.

— Я с ним.

— Места мало, — начал Чонин.

— Я. С. Ним. — каждое слово как выстрел.

Чонин отступил.

Машина рванула с места так, что визг покрышек, наверное, разбудил полрайона. Но кого это сейчас волновало?

В салоне было тесно, душно и пахло кровью — терпко, тяжело, тошнотворно. Феликс лежал на сиденьях, голова его запрокинулась, рот был приоткрыт, и оттуда все еще сочилась тонкая струйка красного. Джисон навалился на рану, пытаясь остановить кровотечение, и матерился сквозь зубы так, что стёкла, наверное, плавились.

— Давай, давай, сука, держись, — бормотал он, вводя какой-то препарат прямо в вену на шее. — Адреналин тебе, чтоб ты сдох, если не очухаешься...

Хёнджин держал Феликса за руку. Пальцы были ледяными, тонкими, безжизненными. Он сжимал их, пытаясь передать свое тепло, свою силу, свою жизнь — все, что угодно, лишь бы эта грудь продолжала вздыматься, лишь бы это сердце не остановилось.

— Не смей, — шептал он, глядя в это бледное, страшное лицо. — Не смей закрывать глаза. Слышишь? Ты мне должен. Ты предал меня, ты слил явки, ты спалил Чонина — ты мне должен кровную месть, понял? Ты не имеешь права подыхать, пока я тебе все кости не пересчитаю. Держись.

Феликс не отвечал. Только веки его дрогнули раз, другой — и замерли.

— Быстрее! — заорал Хёнджин Банчану. — Дави, мать твою!

— Давлю, — сквозь зубы ответил Банчан, выжимая из двигателя все, на что тот был способен.

Въехали в ворота частной клиники, которая принадлежала одному из их людей. Небольшое здание, никаких вывесок, никакой охраны — только верные люди и оборудование, которое могло дать фору любому государственному госпиталю. Здесь лечили свои. Здесь же хоронили чужих.

Феликса вытащили из машины, занесли внутрь. Кума — старый кореец с руками хирурга и душой мясника — уже ждал в операционной, натягивая перчатки.

— Что имеем? — деловито спросил он, склоняясь над телом.

— Ножевое в живот, — отрапортовал Джисон. — Удар снизу вверх, сантиметров семь-восемь глубиной. Задела печень или селезенку. Кровопотеря литра три, не меньше. Пульс слабый, давление на нуле.

— Тащите его на стол. Быстро.

Дальше Хёнджин помнил урывками.

Белый свет ламп. Суета людей в масках. Звук пилы, режущей кость? Или это просто скрежет зубов? Ему казалось, что он сходит с ума. Его вытолкали из операционной, и он стоял в коридоре, прислонившись лбом к холодной стене, и смотрел на белую краску, на мельчайшие трещинки в ней, на то, как пульсирует свет от лампы дневного освещения.

Рядом кто-то курил, хотя в здании курить было нельзя. Минхо. Он стоял чуть поодаль, прислонившись к подоконнику, и спокойно затягивался, пуская дым в приоткрытую форточку.

— Выживет? — спросил Минхо без интереса, просто чтобы заполнить тишину.

— Должен, — голос Хёнджина сел в хрип. — Он сильный.

— Сильных не убивают ножом в живот, — хмыкнул Минхо. — Сильных убивают предательством. Или любовью. Смотря что ближе.

Хёнджин промолчал. Спорить не было сил.

Время тянулось бесконечно.

Приехали остальные. Банчан сидел в углу на корточках, обхватив голову руками. Сынмин курил с Минхо, хотя сам обычно не курил. Чанбин мерил шагами коридор, и пол под ним жалобно поскрипывал. Чонин устроился на подоконнике, свернувшись калачиком, как кот, и смотрел в одну точку. Джисон сидел рядом с Хёнджином, молча, и только изредка поглядывал на дверь операционной.

Никто не разговаривал.

Через два часа двадцать семь минут дверь открылась.

Кума вышел, стаскивая окровавленные перчатки. Лицо у него было усталое, но спокойное.

— Выживет, — сказал он просто. — Если ближайшие сутки переживет. Печень зашили, селезенку оставили — повезло, что только край задело. Крови перелили до хрена. Сейчас он в коме. Глубокая, медикаментозная. Организм в шоке, сам не очнется. Будем выводить дня через два-три, если все пойдет хорошо.

Хёнджин выдохнул. Весь воздух, который он держал в себе последние часы, вышел разом, и ноги подкосились. Он сполз по стене на пол, закрыл лицо руками.

— Спасибо, — прошептал он. Впервые в жизни он кому-то говорил спасибо и чувствовал это слово каждой клеткой.

— Не за что, — Кума похлопал его по плечу. — С тебя причитается. И приставь к нему кого-нибудь. Круглосуточно. Если что — сразу зовите.

— Я сам, — поднял голову Хёнджин. В глазах у него было то, с чем никто не стал спорить. — Я сам буду с ним сидеть.

Минхо хотел что-то сказать, дернулся, но Банчан положил руку ему на плечо и покачал головой. Мол, не лезь.

Феликса выкатили из операционной на каталке. Он был весь опутан трубками, проводами, капельницами. Лицо — белое, как простыня, на которой он лежал. Губы — синие. Глаза закрыты.

Но он дышал.

Грудь поднималась и опускалась равномерно, с механическим ритмом аппарата ИВЛ.

— Я же говорил, — прошептал Хёнджин, глядя на него сквозь пелену, которая вдруг застлала глаза. — Ты мой. Только я решаю, когда тебе уходить. А я не решал. Значит, живи.

Он шел рядом с каталкой, держа Феликса за холодную, безжизненную руку, и не замечал, что по щекам текут слезы.

В палате поставили койку для Хёнджина. Он не ложился. Он сидел на стуле, вплотную придвинутом к кровати, и смотрел, как мерно капает раствор в капельнице, как ползет зеленая линия на кардиомониторе, как чуть подрагивают веки Феликса, когда тому снятся сны.

Какие сны могут сниться человеку, который висит между жизнью и смертью?

Хёнджин не знал. Но поклялся себе, что будет здесь, когда Феликс откроет глаза. Чтобы тот первым, кого он увидит, был именно он. Тот, кто его ненавидит. Тот, кто его любит. Тот, кто не дал ему умереть.

За окном занимался рассвет. Серый, холодный, осенний.

А в палате было тихо. Только пищали приборы, только шуршали капельницы, только дышал Феликс — ровно, спокойно, размеренно.

Хёнджин взял его ладонь в свои руки, поднес к губам и поцеловал в холодные пальцы.

— Просыпайся, — прошептал он. — Просыпайся, сука. Нам есть что делить. И я не отпущу тебя, пока не узнаю правду.

Феликс молчал.

Но сердце его билось. Ровно, сильно, наперекор смерти.

И это было главным.