Глава 2. Красное на сером
«Я убью тебя сам. Но не сегодня. И не так. Ты сдохнешь только от моей руки, слышишь? Не смей отдавать эту суку смерти».
Хёнджин курил третью сигарету подряд, сидя в машине с полностью опущенным стеклом.
Ночь висела над районом сырая, холодная, пропитанная выхлопными газами и туманом, который полз с реки. В салоне играло радио — какая-то старая баллада, которую они когда-то слушали вдвоем в этой самой тачке, и Хёнджина от этого мутило. Он хотел выключить, но рука не поднималась. Как будто если он сотрет эту музыку, то сотрет и последние три года. А их не сотрешь. Они под кожей, под ребрами, в каждой херовинке, которая болит к дождю.
Он посмотрел на часы на приборной панели.
Пятнадцать минут.
Всего пятнадцать минут прошло, как он вышел из этого вонючего подвала. А кажется — вечность. Он сидел и тупо смотрел, как ветер гоняет по асфальту сухие листья, как где-то вдалеке лает собака, как мигает желтым светофор на перекрестке.
Мысль о том, что Феликс остался там один, привязанный к этому гребаному стулу, с дырами вместо ран, с этим своим разбитым ртом, с этим взглядом... Этот взгляд стоял перед глазами. Не злой, не ненавидящий. Усталый. Прощающий.
— Да пошел ты, — прошептал Хёнджин в пустоту салона и раздавил окурок в пепельнице, уже доверху заполненной бычками.
Он завел двигатель. Сдал назад. Выехал с парковки.
И проехав метров двести, вдруг резко ударил по тормозам так, что машину занесло на мокром асфальте.
— Твою мать, — выдохнул он, глядя в зеркало заднего вида на удаляющиеся огни мастерской.
Что-то было не так.
Что-то в том, как Феликс говорил. В том, как он смотрел. В том, как он сказал «прости». Не было в этом слове той липкой, трусливой лжи, которую Хёнджин слышал от сотни других ублюдов, когда те ползали у него в ногах. Там было что-то другое.
— Да плевать, — вслух сказал он сам себе и вдавил педаль газа в пол.
Машина рванула вперед, рассекая лужи.
Он доехал до следующего перекрестка, где горел красный. Остановился. Смотрел, как мигает табло обратного отсчета: 10, 9, 8...
На цифре «5» он развернул руль и, проплевав на все правила, через двойную сплошную, через визг тормозов встречной машины, погнал обратно.
— Если ты сдохнешь там сам, я тебя из могилы достану и прибью вторично, — бормотал он сквозь зубы, вылетая на знакомую парковку.
Дверь в подвал была точно в таком же состоянии, как он оставил. Тяжелый засов, проржавевшая ручка. Тишина.
Хёнджин рванул створку на себя, шагнул внутрь.
Свет от лампы резанул по глазам, но он даже не зажмурился. Он смотрел вперед, туда, где на стуле, прикрученном к полу, должен был сидеть Феликс.
И сначала ему показалось, что все нормально. Та же сгорбленная фигура, та же опущенная голова.
Но потом он увидел лужу.
Под ногами Феликса, на сером бетоне, расползалось темное пятно. Оно было огромным, оно тянулось от ножек стула почти до середины подвала, всасываясь в пыль и мелкий мусор на полу.
— Феликс? — голос Хёнджина сорвался, прозвучал глухо, незнакомо.
Тишина.
Только противное гудение лампы.
Хёнджин рванул вперед, поскальзываясь на мокром полу, едва не упал, удержался, ухватившись за спинку какого-то ржавого стеллажа, и через секунду уже был рядом.
— Феликс! Блядь! Феликс!
Он схватил его за подбородок, рванул вверх, заставляя запрокинуть голову.
И чуть не закричал.
Глаза Феликса были закрыты. Лицо — белое, как та бумага, на которой пишут похоронки. Ни кровинки. Губы, разбитые, распухшие, посинели почти до черноты. А изо рта...
Изо рта тонкой струйкой, пульсирующей в такт едва заметному дыханию, текла кровь. Темная, почти черная венозная кровь. Она стекала по подбородку, капала на грудь, смешивалась с засохшими корками на разорванной рубашке. И пахло от нее не так, как пахнет свежая рана. Пахло смертью. Пахло тем, что внутри что-то порвалось, лопнуло, отказало.
— Нет... нет-нет-нет... — забормотал Хёнджин, хлопая Феликса по щекам. Ладонь касалась ледяной, влажной от пота кожи. — Феликс! Открой глаза! Слышишь меня? Открой глаза, тварь! Я приказываю!
Веки даже не дрогнули.
Феликс висел на его руке тяжелым, безвольным мешком. Голова моталась из стороны в сторону, как у тряпичной куклы.
Хёнджин опустился на колени прямо в лужу крови, не чувствуя, как дорогие брюки пропитываются липкой жижей. Он прижал пальцы к шее Феликса, туда, где должна биться жилка.
Пульс был. Но какой-то слабый, нитевидный, прерывистый. Как будто сердце билось через раз, через силу, нехотя.
— Что ты сделал? — заорал Хёнджин, обращаясь то ли к Феликсу, то ли к пустому подвалу. — Что ты, сука, с собой сделал?!
Он рванул ворот его рубашки, пытаясь найти рану. Руки дрожали так, что пальцы не слушались, пуговицы не поддавались, и он просто разодрал ткань в клочья.
Тело Феликса под одеждой было синим. Не в синяках даже, а именно синим — там, где кровь ушла внутрь, залила ткани, не найдя выхода наружу. Ребра проступали так отчетливо, что казалось — кожу натянули на скелет, не положив внутрь ничего. А на животе, чуть выше пупка, Хёнджин увидел то, от чего у него внутри все оборвалось.
Маленькая, сантиметра три, рваная рана. Края ее уже запеклись, но кровь все еще сочилась, медленно, нехотя. Она была глубокая. Очень глубокая. И направление удара — снизу вверх, под ребра.
— Глушили... — прошептал Хёнджин, понимая. — Ножом пырнули, когда на допросах... А ты молчал... Ты же молчал, да? Ты не сдавал меня...
Картинка сложилась мгновенно.
Эти ублюды, что держали Феликса три дня, не просто били. Они резали. А когда поняли, что он молчит — бросили. Решили, что сдохнет сам, и плевать. А рана внутри, под ребрами, продолжала кровоточить. Медленно, но верно. И сейчас, через полчаса после того, как Хёнджин ушел, Феликс просто вытек.
— Дурак... какой же ты дурак... — забормотал Хёнджин, прижимая ладонь к ране, пытаясь заткнуть дыру, остановить эту тонкую струйку жизни. Кровь хлюпала между пальцами, теплая, липкая, скользкая. — Скажи ты им... скажи хоть что-нибудь... живой бы остался... дурак...
Феликс не отвечал.
Только голова его вдруг дернулась, из горла вырвался булькающий хрип, и новая порция темной крови вытекла изо рта, заливая подбородок, шею, грудь.
— Нет! — заорал Хёнджин в голос, уже не сдерживаясь. — Слышишь?! Не смей! Ты не имеешь права! Ты мой! Только я решаю, когда тебе подыхать! Только я!
Он вскочил, заметался по подвалу, ища хоть что-то, чем можно перевязать, заткнуть рану. Сорвал с себя пиджак, дорогой, итальянский, скрутил его в жгут, прижал к животу Феликса, навалился всем телом, пытаясь создать давление.
— Держись... пожалуйста... держись... — шептал он, глядя в это белое, страшное лицо. — Я не отдам тебя смерти... не имеешь права...
Одной рукой он прижимал пиджак к ране, другой полез в карман за телефоном. Пальцы скользили по экрану, покрытому кровью, отпечаток не срабатывал, он орал матом, вводил пароль и никак не мог попасть по цифрам.
— Алло! Сука! Поднимай всех! — заорал он в трубку, как только на том конце ответили. — Тащи сюда Кума, быстро! Скажи, бросил все, взял инструмент и летит сюда! Если через десять минут не будет — я лично яйца ему отрежу! Адрес знаешь! Живо!
Он швырнул телефон на пол, снова прижался к Феликсу, пытаясь согреть своим телом этот холодеющий труп.
— Ты слышишь меня? — зашептал он, касаясь губами его уха, его виска, его мокрых от пота волос. — Ты слышишь? Я тебя ненавижу. Ты предатель, гнида, мразь. Но ты мой. Только мой. И если ты сдохнешь, я за тобой приду. В ад приду, достану и обратно верну, понял? Потому что без тебя... без тебя...
Он не договорил.
Потому что горло перехватило спазмом, а в глазах защипало так, будто туда песка насыпали.
Хёнджин не плакал. Он вообще не помнил, когда плакал в последний раз. Наверное, в детстве, когда мать уходила и не возвращалась. Но сейчас, в этом вонючем подвале, сидя в луже крови, прижимая к себе человека, которого поклялся ненавидеть до гроба, он чувствовал, как по щеке ползет что-то мокрое и горячее.
— Пожалуйста... — выдохнул он одними губами, глядя в закрытые глаза Феликса. — Только не умирай. Я все прощу. Я во всем разберусь. Только живи.
Феликс не отвечал.
Только кровь все текла, пропитывая пиджак, пачкая руки, уходя в бетонный пол.
И время в этом подвале остановилось навсегда.