Третий лишний

«Ты думал, я приду тебя спасать? Нет, сука, я пришел посмотреть, как ты подыхаешь. Лично».

Запах здесь стоял — могильный.

Сырость, старая кровь, которую никакая хлорка уже не вытравит из щелей между бетонными плитами, и прелая гниль отопления, которое не работало здесь с прошлой зимы. Подвал старой авторемонтной мастерской в районе Кансо-гу. Место, где люди обычно переставали быть людьми и становились просто мясом.

Хван Хёнджин стоял у входа, прислонившись плечом к ржавому косяку, и курил.

Пепел с длинной сигареты «The One» упал на пол, и он небрежно стер его носком дорогого итальянского ботинка по фигне, которая сейчас стоила как половина этой богадельни. В другой руке, затянутой в тонкую кожаную перчатку, он сжимал «корону» — самодельный кастет из титана, с тремя отполированными до зеркального блеска шипами. Игрушка для близкого разговора.

Внутри, на ржавом стуле, прикрученном к полу, сидел Феликс.

Точнее, то, во что Ли Феликс превратился за последние три дня.

Голова его была опущена, подбородок касался груди, залитой темными пятнами. Белая когда-то рубашка висела клочьями, открывая сине-багровые разводы на прессе и худых ребрах. На лицо было страшно смотреть — левый глаз заплыл так, что превратился в щелочку, губа разбита в мясо, а на скуле — глубокая рваная рана, которую даже не думали зашивать. Просто залили каким-то вонючим клеем, чтобы не истек кровью раньше времени.

— Красавец, — выдохнул Хёнджин, щурясь от едкого дыма. — Глаз не оторвать. Пиздец, Феликс. Ты на себя в зеркало давно смотрел? Хотя какие зеркала, вас, падаль, в таких норах держат.

Феликс дернулся. Хриплый, каркающий звук вырвался из горла — то ли смех, то ли кашель.

— Хёнджин... — голос сел в ноль, превратился в шелест наждачной бумаги. — Пришел... полюбоваться?

— А ты ждал «скорую»? — Хёнджин отлепился от косяка и медленно, вразвалочку, пошел к нему. Цоканье каблуков по бетону отдавалось эхом от голых стен. — Или, может, адвоката? Или своего нового пахана, который тебя сюда же и сдал за две секунды, как только ему пообещали тепленькое местечко у прокурора?

Он остановился в метре. Кинул окурок на пол, растер подошвой. В лицо Феликсу ударил запах дорогого парфюма, смешанный с запахом табака и пота самого Хёнджина. Запах жизни. Запах хищника.

— Подними голову, — приказал Хёнджин тихо.

Феликс не шевелился. Тогда Хёнджин шагнул вперед, схватил его за сальные, спутанные волосы и рванул вверх, заставляя смотреть себе в глаза.

— Я сказал — смотри на меня, тварь.

Феликс смотрел. В одном глазу, уцелевшем, не было страха. Там была дикая, выжженная усталость и что-то еще. Что-то, от чего у Хёнджина внутри все перевернулось, хотя он поклялся себе, что нервы у него теперь — канаты, а сердце — кусок льда.

— Больно? — Хёнджин улыбнулся, обнажая ровные зубы. Улыбка была красивая, хищная, как у волка. — Это тебе не по минетам в моей тачке по ночам скакать, да? Не в шелковых простынях нежиться, пока я бабки для тебя же с барыг выбивал?

Феликс молчал. Только сглатывал. Кадык дергался под тонкой кожей.

— Ты предал меня, — Хёнджин говорил спокойно, почти ласково, но пальцы в волосах сжимались так, что еще чуть-чуть — и вырвал бы клок. — Ты, сука, меня предал. Год вместе. Год в постели, в делах, в крови. Ты знал меня лучше, чем мать родная. Знал, где у меня болит, чего я боюсь, на чем меня можно расколоть.

— Я... — Феликс дернулся, пытался что-то сказать.

— Заткнись! — рявкнул Хёнджин, и эхо заметалось по подвалу. — Ты мой ствол навел на ментов! Ты слил адреса явок, ты спалил схрон! Из-за тебя, мразь, Вонхо сейчас в тюряге, а Чонин в морге! Слышишь? В. Морге.

Последние слова он выплюнул Феликсу прямо в лицо, брызгая слюной. Отпустил волосы, и голова Феликса мотнулась и безвольно упала на грудь.

Тишина. Только гул неисправной лампы дневного света под потолком и редкая капель где-то в трубах.

— Я не... не сливал, — прошептал Феликс еле слышно. — Это всё подстава... Хёнджин... послушай...

— Слушать? — Хёнджин расхохотался. Коротко, зло. — Я три дня тебя слушаю. Точнее, эти ублюдки, что тебя паяльником гладили. Они сказали, ты пел, как соловей. С самого первого удара. Скулил и называл мое имя. Просил, чтоб я пришел тебя выкупить. Романтика, блядь.

Он резко развернулся, отошел на пару шагов, провел рукой по лицу, стирая наваждение. Пальцы дрожали. Он сжал их в кулак.

— Ты был моим врагом всегда, — бросил он через плечо. — Просто раньше я этого не видел. Задницей твоей любовался, запах твоей кожи с ума сводил. Думал, нашел родного. А нашел гадюку, которая отогрелась и укусила.

— Убей, — вдруг отчетливо и громко сказал Феликс.

Хёнджин замер.

— Чего?

— Убей, — повторил Феликс. Он с трудом поднял голову, сквозь заплывшую глазницу пытаясь поймать взгляд Хёнджина. — Если ты в это веришь... если ты правда думаешь, что я мог... то не мучай. Просто убей. Руками своими. Или дай ствол, я сам.

Хёнджин медленно повернулся. Лицо его было белым, как мел, только на скулах горели красные пятна.

— Не дождешься, — прошипел он. — Легкой смерти? Нет, сука. Ты будешь жить. Ты будешь жрать эту баланду, ты будешь гнить в тюремной дыре до конца своих дней, зная, что это я тебя туда отправил. Я. Тот, кого ты...

Он не договорил. Сорвался.

Одним прыжком оказался рядом, схватил Феликса за окровавленный воротник рубашки, рванул на себя. Тот застонал от боли в вывернутых руках, но Хёнджин притянул его вплотную, так, что их лица разделяли сантиметры.

— Ты помнишь, — зашептал он, глядя в самую глубь зрачка, — ты помнишь, как мы впервые? В машине, после разборки с китайцами? Ты был весь в крови, чужой, и я... я не смог. Я думал, это любовь. А это была чума. Ты чума, Феликс. И я пришел выжечь тебя из своей памяти.

Он отпустил рубашку, отшатнулся, будто обжегся. Достал из кармана платок, вытер пальцы, будто испачкался в дерьме.

— Времени у тебя — до утра, — бросил он уже от двери. — Если вспомнишь, кому еще продался — скажешь ментам. Получишь статью полегче и шконку поближе к параше. А не вспомнишь — ну, значит, не судьба.

Он уже взялся за ручку двери, когда сзади донеслось:

— Хёнджин... Прости.

Голос Феликса был тихим, почти детским. Таким, каким он шептал когда-то ночью, зарываясь носом в его плечо.

Хёнджин замер. Рука на холодном металле ручки побелела.

— Простить? — не оборачиваясь, переспросил он. — Ты и правда думаешь, что это слово есть в моем словаре?

Он рванул дверь на себя, и в подвал ворвался запах сырой улицы, бензина и приближающегося рассвета.

— Засунь свое прощение себе в задницу, Феликс. И готовься к долгой, очень долгой жизни.

Дверь захлопнулась. Лязгнул засов.

Феликс остался один в темноте. С гудящей лампой, с болью во всем теле и с единственной мыслью, пульсирующей в висках в такт ударам сердца:

«Он не убил. Он не смог. Значит... значит, еще не все».

А наверху, садясь в черный «Генезис», Хёнджин со всей дури ударил кулаком по рулю так, что хрустнули костяшки, и зарычал, уткнувшись лбом в холодный пластик.

— Сука... сука... Люблю, блядь... Ненавижу...