Глава 11
Цитата:
«Он искал его во сне. Он искал его наяву. Он обыскал каждый пиксель этого чёртового мира, который когда-то казался ему идеальным. Но мир был пуст. И в этой пустоте Минхо впервые за десять лет понял, что значит терять не врага, а того, кто стал единственной реальностью».
---
Пентхаус встречал Минхо тишиной.
Он стоял в комнате Феликса, глядя на пустую кровать. Простыни были смяты, одеяло сбито к ногам — кто-то спал здесь, но недолго. Подушка хранила вмятину от головы, и Минхо, сам не понимая зачем, провёл по ней пальцами. Холодная. Пустая.
— Камеры смотрели? — спросил он, не оборачиваясь.
Бан Чан стоял в дверях, в руке планшет, лицо серое, как утреннее небо за окном.
— Все. Коридоры, лифты, лестницы, паркинг. Никто не входил и не выходил после того, как вы вернулись из кафе.
— Значит, он вышел не через двери.
— И не через окна. — Бан Чан сделал шаг в комнату, остановился у стола. — Я проверил. Все окна закрыты изнутри, системы сигнализации не срабатывали. Его никто не выводил. Он просто… исчез.
— Как в прошлый раз, — Минхо повернулся, и в его глазах не было ничего, кроме льда. — Когда он спел эту идиотскую песню и растворился.
— Тогда он вернулся в свой мир. А сейчас…
— А сейчас он не вернулся в свой мир. — Минхо подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу. Внизу просыпался Сеул — идеальный, правильный, чужой. — Он здесь. Я чувствую.
— Господин Ли…
— Найди его, Чан. — Голос Минхо стал тихим, почти неслышным, но в нём было столько стали, что Бан Чан вытянулся. — Перетряхни всё. Каждый дом, каждую квартиру, каждый подвал. Я хочу знать, где он.
— Мы ищем. Но если его похитили…
— Его похитили. — Минхо обернулся. — Я знаю, кто это сделал.
— Хёнджин?
— Хёнджин или тот, кто работает на него. — Минхо прошёл к двери, на секунду задержался на пороге. — И когда я найду его, я убью каждого, кто прикоснулся к Феликсу.
Он вышел. Бан Чан остался в комнате, глядя на пустую кровать. На подушке всё ещё лежал след от головы — и он знал, что Минхо запомнил эту вмятину. Запомнил каждую складку на простыне, каждый сантиметр пустоты. И будет помнить, пока не найдёт.
---
В старом доме, за тридцать километров от города, утро наступило серое и влажное.
Феликс проснулся от запаха кофе. Он открыл глаза и сначала не понял, где находится. Потолок низкий, деревянный, балка слева, окно справа — не его комната, не больница, не пентхаус. А потом память вернулась ударом под дых.
Тэ О.
Он резко сел. Рядом, на другом конце кровати, никого не было, но одеяло было примято, подушка хранила след головы. Феликс провёл по ней рукой — тёплая. Значит, встал недавно.
Из-за двери тянуло кофе и чем-то жареным. Феликс прислушался — тишина, только лёгкое шипение масла на сковороде. Он откинул одеяло, встал. Пол был ледяным, и он пожалел, что на нём только носки — тонкие, не спасающие. Комната Тэ О выглядела иначе при свете дня: большая, с высокими окнами, выходящими на лес. Мебель старая, массивная, из тёмного дерева. На стенах — никаких украшений, только несколько книг на подоконнике и одинокая фоторамка на комоде.
Феликс подошёл посмотреть. На фотографии был Хёнджин. Молодой, смеющийся, в солнечный день, на фоне книжного магазина. Снимок был сделан с такого ракурса, будто кто-то смотрел на него из тени, любуясь, но не решаясь подойти.
— Он не знает, что я храню это, — голос раздался сзади.
Феликс обернулся. Тэ О стоял в дверях, прислонившись к косяку. На нём были джинсы и простая серая футболка, волосы зачёсаны назад, лицо чисто выбрито. В руке он держал кружку с кофе, и пар от неё поднимался вверх, тая в прохладном воздухе.
— Ты пялишься на фотографию моего… — Тэ О запнулся, подбирая слово. — На того, кого я люблю.
— Я не пялюсь. Я смотрю.
— Есть разница?
— Пялятся на еду в витрине. Смотрят на людей.
Тэ О усмехнулся, вошёл в комнату. Поставил кружку на комод, взял рамку, повертел в руках.
— Я сделал этот снимок три года назад. Он тогда работал в этом магазине, подрабатывал, пока восстанавливал лицензию. У него были проблемы с авторскими правами, кто-то украл его рисунки. Он был расстроен, но не жаловался. Просто улыбался. Всегда улыбался.
— И ты влюбился.
— Я всегда был влюблён, — Тэ О поставил рамку на место, поправил, чтобы стояла ровно. — С первого дня, как увидел. Он сидел в кафе, пил зелёный чай и рисовал в блокноте. Не знал, что за ним наблюдают. Никогда не знал.
— И не узнает?
— Нет. — Тэ О повернулся к Феликсу, и в его глазах была та самая холодная решимость, которая делала его опасным. — Он не должен знать. Для него я просто друг. Скромный, неуклюжий парень, который подрабатывает в книжном и любит цитировать классиков. Он не должен знать, что я делаю по ночам.
— А что ты делаешь по ночам?
— Заканчиваю истории, — Тэ О взял кружку, сделал глоток. — Идём завтракать. Яичница остывает.
Они прошли на кухню. Она была такой же старой, как и всё в этом доме — плита на дровах, раковина из нержавейки, стол, покрытый клеёнкой в цветочек. На столе стояла сковорода с яичницей, тарелка с тостами, две кружки, кофейник и баночка с повидлом.
— Садись, — Тэ О кивнул на табурет. — Ешь.
Феликс сел, взял тост, намазал повидлом. Яичница была поджарена неровно — края сухие, середина жидкая — но пахло вкусно, по-домашнему. Он съел почти всё, чувствуя, как голод отступает, как тепло разливается по телу.
— Ты хорошо готовишь, — сказал он, отодвигая тарелку.
— Я умею выживать, — поправил Тэ О. — Готовка — часть выживания. Как стрельба, как бой, как умение исчезать.
— Ты умеешь исчезать?
— Лучше, чем кто-либо.
Феликс посмотрел на него. В утреннем свете, за завтраком, Тэ О выглядел почти нормальным. Почти. Но пальцы, сжимающие кружку, были слишком напряжены. Плечи — слишком прямыми. Глаза — слишком бдительными.
— Что ты будешь со мной делать? — спросил Феликс.
— Пока не знаю, — честно ответил Тэ О. — Я думал, что буду держать тебя здесь, пока не решу, как использовать. Но этот дом…
Он замолчал, огляделся. Взгляд его скользнул по облупившейся краске, по закопчённой плите, по трещинам на потолке.
— Этот дом — дерьмо, — сказал он. — Холодно, сыро, нет нормальной воды. Я думал, сойдёт на пару дней, но ты мёрзнешь, я мёрзну, и если мы тут останемся, ты заболеешь. А больной ты мне не нужен.
— Ты меня отпускаешь? — Феликс не поверил своим ушам.
— Нет, — Тэ О встал, убрал посуду в раковину. — Я перевожу тебя в другое место. Там тепло, есть душ, нормальная еда. И охрана.
— У тебя есть охрана?
— У меня есть всё, — Тэ О обернулся, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то, похожее на гордость. — Я не всегда был чистильщиком. И не всегда жил в таких домах.
— Кто ты?
— Собирайся, — Тэ О не ответил. — Через десять минут выезжаем.
---
Машина была чёрной, немецкой, с тонированными стёклами и салоном, пахнущим кожей и дорогим деревом. Феликс сел на заднее сиденье, Тэ О — за руль. Двигатель заурчал ровно, мощно, и они выехали на просёлочную дорогу, оставляя за собой старый дом, который казался теперь просто декорацией.
— Твой? — спросил Феликс, кивая на машину.
— Мой.
— Ты говорил, что ночевал в подвалах и на стройках.
— Был период. — Тэ О переключил передачу, обогнал грузовик, доверху набитый лесом. — Когда я начинал, денег не было. Потом появились. Не спрашивай, как.
— А если спрошу?
— Скажу, что не убивал. — Тэ О бросил взгляд в зеркало заднего вида. — Я чистил сюжеты для тех, кто мог платить. В этом мире, Феликс, много грязи. Люди, которые хотят, чтобы их конкуренты исчезли. Жёны, которые хотят избавиться от мужей. Компании, которые хотят переписать историю. Я делал это чисто. Без шума. Без крови. И брал за это деньги.
— Много?
— Достаточно.
Они выехали на трассу. Город приближался — сначала редкие дома, потом заправки, потом плотная застройка. Но Тэ О не поехал в центр. Он свернул на север, в сторону холмов, где среди сосен прятались особняки, о которых обычные жители Сеула знали только по глянцевым журналам.
— Куда мы едем? — спросил Феликс, глядя на дома, которые становились всё больше, всё дороже.
— Домой, — ответил Тэ О.
Они въехали в закрытый посёлок через шлагбаум, который открылся без остановки — камеры считали номер. Дорога петляла между идеальными газонами и живыми изгородями. Наконец машина остановилась перед воротами из кованого железа, за которыми виднелся дом.
Феликс вышел из машины и замер.
Дом был огромным. Три этажа, панорамные окна, террасы, выходящие на лес, крыша с медной черепицей, которая блестела на солнце. Вокруг — ухоженный сад, фонтан, несколько дорогих автомобилей на подъездной дорожке. На крыльце стояли двое мужчин в чёрных костюмах — охрана.
— Это твой дом? — Феликс повернулся к Тэ О, который вышел из машины и теперь стоял, засунув руки в карманы, глядя на фасад с выражением, похожим на скуку.
— Один из, — сказал он. — Здесь я живу, когда не работаю.
— Ты… богат?
— Я не беден. — Тэ О прошёл к входной двери, кивнул охранникам. Они открыли дверь, и он жестом пригласил Феликса внутрь. — Идём. Покажу твою комнату.
Феликс вошёл в холл и почувствовал себя так, будто попал в другой мир. Высокие потолки, мраморный пол, лестница с коваными перилами, хрустальная люстра, которая стоила больше, чем его квартира в реальном Сеуле. Всё было идеальным — слишком идеальным, как и всё в этом мире, но здесь идеальность была другой. Не нарисованной. Дорогой.
— Твоя комната на втором этаже, — сказал Тэ О, поднимаясь по лестнице. — Там есть всё. Душ, гардероб, телевизор. Если захочешь есть — скажешь охране, они принесут.
— Я под домашним арестом? — Феликс шёл за ним, чувствуя себя неуклюжим в своей мятой одежде среди всей этой роскоши.
— Ты мой гость, — Тэ О остановился на площадке, обернулся. — Неприкосновенный. Пока.
— А потом?
— Потом увидим. — Он открыл дверь в комнату. — Заходи. Отдыхай. Я пришлю одежду, которая тебе подойдёт.
Феликс вошёл. Комната была раза в три больше той, что в пентхаусе Минхо. Кровать с балдахином, шкафы из светлого дерева, рабочий стол с ноутбуком, кожаный диван, камин. И окно во всю стену, выходящее на лес.
— Зачем тебе всё это? — спросил он, не оборачиваясь. — Если ты чистильщик, если ты проводишь ночи в старых домах, зачем тебе этот… дворец?
— Потому что я могу, — ответил Тэ О. — Потому что у каждого должно быть место, где можно спрятаться. Даже у монстра.
— Ты не монстр.
— Пока нет, — тихо сказал Тэ О. — Отдыхай. Увидимся за ужином.
Он вышел. Дверь закрылась, и Феликс услышал, как щёлкнул замок. Он подошёл к окну, провёл пальцами по стеклу. За окном был лес — настоящий, живой, с ветром, который шевелил кроны сосен, с птицами, которые кружили над поляной. Всё это было нарисовано — он знал, что нарисовано, — но выглядело так реально, что хотелось верить.
Он отошёл от окна, сел на кровать. Пружины не скрипели — они были дорогими, идеальными. Всё здесь было идеальным. И в этой идеальности была своя тюрьма.
---
В пентхаусе Минхо день тянулся медленно, как кровь из глубокой раны.
Бан Чан вошёл в кабинет без стука — в последние часы это стало нормой. На его лице не было ничего, кроме усталой сосредоточенности.
— Ничего, — сказал он, закрывая за собой дверь. — Камеры по городу не зафиксировали. Ни его, ни того, кто мог его вывезти. Частные детективы прочёсывают гостиницы, но пока пусто.
— Он не в гостинице, — Минхо сидел в кресле, глядя в одну точку. Перед ним на столе лежал лист бумаги, на котором он набросал портрет Феликса. Плохо, неумело — он не умел рисовать, но запомнил каждую чёрточку. — Хёнджин?
— Его люди молчат. Я проверил. Если он причастен, он делает это чисто.
— Хёнджин никогда не делает чисто. Он оставляет следы. Пафосные, дорогие, как его костюмы.
— Тогда кто?
Минхо не ответил. Он смотрел на рисунок — кривые линии, неправильные пропорции, но глаза получились. Почему-то именно глаза получились точь-в-точь. Тёмные, глубокие, с той усталой мудростью, которая не вязалась с молодым лицом.
— Есть тот, кого мы не учитывали, — сказал он наконец. — Тот, кто всегда был в тени. Кто не светится, не оставляет следов. Кто делает работу, о которой не говорят.
— Чистильщик, — тихо сказал Бан Чан.
— Чистильщик, — повторил Минхо. — Я думал, это легенда. Персонаж, которого автор забросил. Но если он существует…
— Если он существует, найти его почти невозможно.
— Тогда мы заставим его выйти на нас. — Минхо поднял глаза, и в них не было ничего, кроме холодной, абсолютной решимости. — Найди Хёнджина. Привези его сюда. Если чистильщик работает на кого-то, он работает на него.
— Господин Ли, если вы начнёте войну с Хёнджином сейчас…
— Я уже начал, — Минхо встал. — В тот момент, когда кто-то посмел тронуть то, что принадлежит мне.
Бан Чан хотел сказать что-то, но посмотрел в глаза Минхо и закрыл рот. Он знал этот взгляд. Он видел его десять лет назад, когда Минхо стоял над телами родителей и клялся найти убийцу. Тогда он тоже был холодным, тоже был мёртвым внутри. А сейчас — сейчас он был живым. Живым от ярости, от страха, от того, что впервые за десять лет у него было что-то, кроме мести.
— Я привезу Хёнджина, — сказал Бан Чан и вышел.
Минхо остался один. Он подошёл к окну, глядя на город, который был его тюрьмой. Где-то там, среди этих идеальных улиц и идеальных зданий, был Феликс. Может быть, в этом же районе. Может быть, в соседнем доме. Может быть, всего в нескольких километрах.
— Я найду тебя, — прошептал он, прижимая ладонь к стеклу. — Я найду тебя, чего бы это ни стоило.
Стекло было холодным. Мир за ним был холодным. И только в груди, там, где должно было быть сердце, горело что-то живое, что он не чувствовал так давно, что почти забыл, как это называется.
Надежда.
Он убрал руку, оставив на стекле отпечаток ладони. Через секунду он исчез — мир комикса не терпел следов. Но Минхо знал, что следы остаются. И он найдёт их. Даже если для этого придётся перевернуть весь этот нарисованный мир вверх дном.