Глава 4
Цитата:
«Он понял это, стоя под горячей водой, которая смывала чужую кровь с его рук. В мире, где всё подчиняется сюжету, единственный способ вырваться — устроить финал. Шокирующий, абсурдный, невозможный. Такой, чтобы главный герой выпал из своей роли хотя бы на секунду. И тогда система даст сбой».
---
Вода была слишком горячей.
Феликс стоял под душем, опустив голову, и смотрел, как розовые струи сбегают в сливное отверстие, закручиваясь маленьким водоворотом. Кровь — чужая, чужая до тошноты — смывалась с его пальцев, из-под ногтей, из складок кожи, оставляя после себя только чистое, стерильное тело без единой царапины. Он тер кожу мочалкой, которую нашёл на полочке, — жесткой, почти абразивной, — тёр до тех пор, пока ладони не покраснели, пока не начало щипать. Но ощущение, что он всё ещё по локоть в чужой грудной клетке, не проходило.
Пар клубился вокруг, оседал на зеркалах, запотевал стёкла душевой кабины. Феликс закрыл глаза и прислонился лбом к холодной плитке. Голова гудела. Мысли путались, перескакивали с отца на Минхо, с Минхо на ту женщину в бежевом пальто, которая прошла мимо него пять раз за полчаса. Пять раз. За тридцать минут, которые растянулись на два месяца.
— Твою мать, — выдохнул он, и голос его эхом отразился от кафеля.
Он пробыл под душем почти час. Вода успела остыть, когда он наконец выключил её, насухо вытерся пушистым полотенцем, пахнущим лавандой — слишком сильно, слишком навязчиво, будто кто-то переборщил с ароматизатором. На вешалке висел халат — белый, махровый, с вышитой монограммой отеля. Феликс надел его, затянул пояс и вышел в комнату.
Номер встретил его тишиной. Идеальной, ватной тишиной, в которой даже собственное дыхание казалось громким.
Он огляделся. На столе, там, где раньше лежала газета, теперь стоял поднос с едой. Крышки закрывали тарелки, но запах — жареное мясо, кимчи, чеснок — просачивался сквозь них, и желудок Феликса скрутило спазмом. Он не ел со вчерашнего дня. Или с позавчерашнего. Или с того сентября, который здесь был два месяца назад. Чёрт, он вообще перестал понимать, сколько времени прошло.
Он подошёл к столу, снял крышку. Рис, тушёная свинина, острый суп, три вида кимчи, яичный рулет. И стакан ледяной воды с долькой лимона. Еда выглядела слишком красивой — овощи нарезаны идеальными полосками, мясо блестело глазурью, рис был белым, как свежевыпавший снег. Феликс сел на стул, взял палочки и начал есть.
Суп обжёг губы, и он зашипел сквозь зубы, но не остановился. Он ел быстро, жадно, почти не жуя, чувствуя, как горячая жидкость разливается по пищеводу, как рис набухает во рту, как чеснок и перец жгут язык. В реальном мире он никогда не ел так — всегда медленно, вдумчиво, с телефоном в руке, читая новости или переписываясь с коллегами. Но здесь, в этом номере, под светом люстры, которая не мигала, не гудела, а просто висела в воздухе, как нарисованная, ему хотелось проглотить всё сразу, чтобы заполнить пустоту внутри.
На половине тарелки он почувствовал, что его тошнит. Слишком быстро. Слишком много. Он отодвинул поднос, допил воду и уставился в окно. Шторы были задёрнуты, но по краям пробивался свет — яркий, дневной, хотя когда он заходил в номер, было утро. Или не утро? Он снова потерял время.
Феликс поднялся, подошёл к окну и отдёрнул штору.
За окном был день. Яркое солнце висело в зените, заливая город золотистым светом, от которого слезились глаза. Внизу, на улице, машины двигались ровным потоком, люди шли по тротуарам, и все они — все до единого — двигались с нормальной скоростью. Никакого ускорения. Никакой перемотки. Просто идеальный, глянцевый полдень.
Он отвернулся от окна и заметил на тумбочке стопку одежды. Чёрные брюки, белая футболка, свитер тёмно-серого цвета, носки и нижнее бельё — всё новых, с бирками, пахло свежим хлопком. Рядом лежали расчёска и одноразовая зубная щётка в упаковке.
— Как в гостинице, — пробормотал Феликс и усмехнулся собственной шутке. Потому что он и был в гостинице. В нарисованной гостинице, в нарисованном городе, в мире, где кто-то предусмотрел даже зубную щётку для незваного гостя.
Он переоделся. Брюки сидели идеально — как будто шили на него. Свитер оказался чуть великоват в плечах, но мягкий, тёплый, пахнущий чем-то древесным. Феликс провёл рукой по волосам, которые после душа торчали в разные стороны, пригладил их, завязал сзади в маленький хвостик. В зеркале над тумбочкой отражался человек, которого он почти не узнавал. Чистый, одетый, с красными глазами и тёмными кругами под ними, но всё же похожий на себя. На того Феликса, который каждое утро пил кофе в больничной столовой и спорил с Сынмином о методах лечения.
— Ты справишься, — сказал он своему отражению. — Ты всегда справлялся.
Отражение не ответило.
---
Этажом выше, в номере люкс с панорамными окнами на весь Сеул, Ли Минхо стоял у стены, покрытой мониторами. Десять экранов показывали разные каналы новостей, биржевые сводки, записи с камер наблюдения. На одном из них, в углу, черно-белое изображение коридора, где двое горничных толкают тележку с постельным бельём.
— Он поел, — сказал Бан Чан, стоя у него за спиной. — Взял одежду. Выглядит… спокойным.
— Спокойным, — повторил Минхо, не оборачиваясь. — Человек, который утверждает, что он из другого мира, что я — герой комикса, а убийца моей семьи не существует, спокоен. Это должно меня обнадёжить или насторожить?
— Это должно вас насторожить, господин Ли.
Минхо повернулся. Бан Чан стоял, вытянувшись по струнке, руки сцеплены за спиной, лицо непроницаемо. Но Минхо знал его слишком долго, чтобы не заметить того, что скрывалось за этой маской. Бан Чан был встревожен.
— Ты проверил его? — спросил Минхо.
— Всё, что мог. Нет документов, нет записей в больницах, нет налоговых вычетов, нет телефона, нет цифрового следа. Он не сдавал отпечатки пальцев, не проходил медосмотры, не регистрировал автомобиль. Его не существует. — Бан Чан помолчал. — Вообще. Нигде. Я проверил базы всех соседних стран. Пусто.
— Значит, он либо призрак, либо лжец.
— Либо… — Бан Чан запнулся, и это было на него не похоже.
— Либо что?
— Либо он говорит правду. — Телохранитель поднял глаза, и в них мелькнуло что-то, что Минхо видел всего несколько раз за десять лет работы. Сомнение. — Господин Ли, я работаю с вами девять лет. Я видел много странного. Но чтобы человек появился из ниоткуда на крыше в тот момент, когда вы истекали кровью… это не совпадение. Совпадения не бывают такими удобными.
Минхо отвернулся к окну. За стеклом простирался город, который он знал до последней трещины на асфальте. Или думал, что знал. Последние несколько лет он всё чаще ловил себя на мысли, что не узнаёт некоторые улицы, не помнит, как здесь появилось то или иное здание, почему изменился маршрут автобуса. Сначала он списывал это на загруженность, на стресс, на бесконечную гонку за убийцей. Но теперь…
— Что он говорил про отца? — спросил Минхо.
— Ли Сухо. Художник. — Бан Чан заглянул в планшет, который держал в руке. — Я проверил это имя. В нашей стране нет художника с таким именем. Ни в базах министерства культуры, ни в реестре авторских прав. Но… есть кое-что странное.
— Говори.
— Я нашёл одного Ли Сухо в архивах корейской ассоциации иллюстраторов. Он числился там как член ассоциации пятнадцать лет назад. Но все данные о нём зашифрованы, доступ только у администрации. А администрация утверждает, что такого человека никогда не существовало. — Бан Чан сделал паузу. — Архивная запись датирована 2011 годом. А через день после моего запроса файл исчез. Будто его кто-то стёр.
Минхо медленно повернулся. В комнате стало тихо — так тихо, что слышно было, как гудит трансформатор в одном из мониторов.
— Кто-то стёр, — повторил он. — Или что-то.
— Господин Ли…
— Ты веришь ему? — Минхо подошёл к Бан Чану почти вплотную. — Веришь, что я — персонаж комикса? Что мою жизнь кто-то рисует, пока я здесь стою и разговариваю с тобой?
Бан Чан молчал. Долго. Так долго, что Минхо уже открыл рот, чтобы сказать что-то резкое, но телохранитель опередил его.
— Я верю в то, что вижу своими глазами, — сказал он наконец. — А я вижу человека, который спас вам жизнь. Человека, который знает то, что не может знать никто. И человека, который, — он посмотрел на монитор, где было застывшее изображение коридора, — сейчас сидит в номере и, кажется, пытается понять, как отсюда выбраться.
— Он не выбрался, — отрезал Минхо. — Охрана на всех выходах.
— Вы уверены, что он захочет выйти через выходы?
Минхо нахмурился. Он подошёл к монитору, увеличил изображение коридора. Дверь номера Феликса была закрыта. Никакого движения.
— Что ты хочешь сказать?
— Я хочу сказать, что если он действительно пришёл из другого мира, то и уйти он может так же, как пришёл. Не через дверь.
Минхо почувствовал, как что-то неприятно сжалось в груди. Не боль — он привык к боли. Что-то другое. Потеря контроля. Он ненавидел это чувство больше, чем выстрелы, больше, чем кровь, больше, чем пустоту в деле об убийстве родителей. Когда он не контролирует ситуацию, мир начинает трещать по швам.
— Спустись вниз, — сказал он Бан Чану. — Проверь его. Если он попытается сбежать…
— Я знаю, — кивнул телохранитель и вышел, бесшумно закрыв за собой дверь.
Минхо остался один. Он подошёл к бару, достал бутылку виски, налил в стакан. Не пил — просто смотрел на янтарную жидкость, на то, как свет люстры преломляется в гранях хрусталя. Потом поставил стакан обратно. Алкоголь затуманивает разум, а сейчас ему нужна была ясность. Холодная, режущая ясность.
Он вспомнил ту ночь на крыше. Вспомнил, как падал, как кровь хлынула из груди, как мир начал распадаться на пятна света и тени. И в этом хаосе — руки. Чьи-то руки, которые сжимали рану с такой силой, что трещали рёбра. И голос, который кричал: «Ты меня сюда затащил — теперь жить будешь!»
Тот голос не врал. Минхо знал, как звучит ложь. Он слышал её десять лет — от адвокатов, от свидетелей, от самого Чанбина, когда тот закрывал дело. Ложь всегда была гладкой, обтекаемой, с правильными интонациями. А этот голос был рваным, хриплым, полным отчаяния. Так кричат только тогда, когда правда — единственное, что осталось.
— Кто ты, чёрт возьми? — прошептал Минхо, глядя на своё отражение в тёмном стекле.
Отражение не ответило.
---
В номере Феликс сидел на краю кровати и смотрел на свои руки. Чистые, белые, с длинными пальцами, которые умели делать то, что не умел никто в этом мире. В этом нарисованном мире, где хирургия, возможно, была просто набором линий на бумаге.
— Мне нужно вернуться, — сказал он вслух. — Нужно найти отца. Нужно…
Он замолчал. В голове была каша из обрывков мыслей, воспоминаний о прочитанных главах «W», о том, как отец работал над комиксом, как перерисовывал сцены по десять раз, как искал идеальный финал. И вдруг что-то щёлкнуло.
Финальная глава.
Отец сказал, что закончил комикс. Финальная глава была готова. Но Минхо жив. Значит, финал ещё не наступил. Значит, история продолжается. И в этой истории есть правила.
Феликс вскочил. Он начал ходить по комнате, бормоча под нос, перебирая в памяти всё, что знал о структуре комиксов. Главы. Они заканчиваются клиффхэнгерами. Неожиданными поворотами. Событиями, которые заставляют читателя перевернуть страницу. А если читатель — это сам мир? Если мир существует только пока есть сюжет?
— Мне нужно закончить главу, — прошептал он, и сердце заколотилось быстрее. — Мне нужно создать событие. Такой поворот, который станет финалом. И тогда… тогда, возможно, меня выкинет обратно.
Он остановился посреди комнаты. Что может быть финалом для главного героя? Смерть? Нет, Минхо не умер. Феликс сам его спас. Победа над врагом? Но врага нет. Убийца не существует. Любовь? Чёрт, какая любовь, он знает этого человека всего несколько часов.
— Эмоция, — сказал он, хватаясь за мысль. — Эмоциональный удар. То, что выбьет его из равновесия. То, чего он не ожидает.
Он вспомнил, как в комиксах отца всегда были эти моменты — неожиданные, абсурдные, которые заставляли героя терять контроль. Однажды Минхо наткнулся на улице на человека, который пел оперу в костюме панды. Отец нарисовал это просто для смеха, но в следующей главе Минхо не мог забыть этот образ, и это повлияло на его решение. Абсурд работает. Неожиданность работает.
Феликс замер. В голове заиграла мелодия — та самая, которую он слушал в детстве, когда отец был ещё трезвым, когда они сидели вдвоём в мастерской и пели дурацкие песни. Одна из них была про розовых китов.
Он не знал, почему вспомнил именно её. Может быть, от стресса. Может быть, от того, что мозг, загнанный в угол, цепляется за первое, что может вытащить его из реальности. А может, потому что эта песня была самым абсурдным, самым нелепым, самым неожиданным, что он мог сейчас сделать.
Он глубоко вздохнул, открыл рот и начал петь.
Сначала тихо, неуверенно, срывающимся голосом. Мелодия была простой, детской, с глупыми словами про китов, которые летают в розовом небе, про то, как они поют песни и сдувают облака. Он пел, и ему казалось, что он сходит с ума. Что вот сейчас откроется дверь, войдёт Минхо или Бан Чан, и они увидят взрослого мужика, который стоит посреди номера в дорогом свитере и орёт песню про розовых китов.
Но он продолжал. Громче. Увереннее. Потому что в этом абсурде была свобода. Потому что если он сейчас остановится, то никогда не выберется отсюда.
— Розовые киты в небесах поют,
—Они знают тайну, которую все ждут,
—Они сдувают облака, чтобы видеть свет,
—А в ответ на это им — только мой привет!
Голос его разносился по номеру, отражался от стен, от стеклянного стола, от зеркала в ванной. Он пел всё громче, почти кричал, и в этом крике было всё — страх, отчаяние, надежда, злость на отца, который втянул его в это безумие, тоска по реальному миру, где хотя бы смерть была настоящей.
Он не слышал, как открылась дверь.
Ли Минхо стоял на пороге, застыв как статуя. Он спустился на этаж, когда Бан Чан сообщил, что из номера доносится странный шум. Он ожидал чего угодно — попытки взлома, паники, попытки суицида, даже того, что этот сумасшедший начнёт крушить мебель. Но пение… пение он не ожидал.
Феликс повернулся и увидел его. Увидел эти чёрные глаза, расширенные от удивления, этот идеальный рот, приоткрытый, эту бровь, приподнятую в жесте, который не был ни насмешкой, ни гневом. Чистое, незамутнённое удивление.
— И если ты увидишь их в ночной тиши,
—Загадай желанье от всей души,
—Потому что киты, они знают секрет,
—Как вернуться туда, где настоящий свет!
Феликс допел. В комнате повисла тишина. Такая плотная, что можно было резать ножом. Он стоял, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как ладони взмокли, как свитер прилип к спине.
Минхо смотрел на него. И в этом взгляде не было ни холодного расчёта, ни подозрения, ни той стальной уверенности, которая делала его Ли Минхо. Там было что-то другое. Растерянность. Искренняя, неподдельная растерянность человека, который только что увидел нечто, не вписывающееся ни в одну из его схем.
— Ты… — начал Минхо, но не закончил.
Потому что в этот момент Феликс почувствовал, как мир вокруг него начинает распадаться.
Это было похоже на то, что произошло в мастерской отца. Свет стал ярче, белее, воздух загустел, превращаясь в вязкую, тягучую субстанцию. Контуры предметов потеряли чёткость — край стола поплыл, узор на обоях начал расползаться цветными пятнами, люстра на потолке задрожала, издавая едва слышный звон, похожий на треск целлофана.
— Что… — Минхо шагнул вперёд, протянул руку, но Феликс уже не видел его лица. Только силуэт, размытый, теряющий форму, как акварель под дождём.
— Мне нужно домой, — сказал Феликс, и голос его прозвучал откуда-то издалека. — Прости.
Он не знал, зачем извиняется. За песню? За то, что исчезает? За то, что оставляет этого человека одного в мире, где у него даже нет убийцы, которого можно ненавидеть?
Мир дёрнулся, как плёнка в проекторе. Феликс почувствовал, как его тело становится лёгким, невесомым, как будто кто-то стирает ластиком сначала ноги, потом торс, потом руки. Больно не было. Было только странное, тошнотворное ощущение, что его вынимают из реальности, как выдёргивают нитку из ткани.
Последнее, что он увидел, — глаза Минхо. Чёрные, огромные, в которых плескалось что-то, чего Феликс никак не ожидал. Не гнев. Не ненависть. Не подозрение.
Страх.
Минхо боялся. Не за себя — за него. За этого сумасшедшего парня, который появился из ниоткуда, спел песню про розовых китов и теперь исчезал на глазах, распадаясь на цветные пятна.
— Стой! — крикнул Минхо, бросаясь вперёд. Его пальцы схватили воздух там, где секунду назад было плечо Феликса. — Стой, придурок! Ты не можешь просто…
Но Феликс уже не слышал.
Свет вспыхнул и погас. Комната вернулась к своей идеальной, стерильной реальности — ковёр, кровать, стол с недоеденной едой, шкаф с пустыми вешалками.
Минхо стоял посреди комнаты, тяжело дыша, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. На ковре, там, где только что стоял Феликс, не было ни следа. Ни пятна крови, ни грязи, ни вмятин. Будто его никогда здесь не было.
— Господин Ли! — Бан Чан ворвался в номер, на полсекунды позже, на плече — рация, в руке — пистолет. — Я слышал крик. Что…
— Его нет, — сказал Минхо, не оборачиваясь. — Он исчез.
— Исчез? — Бан Чан обвёл комнату быстрым взглядом. Окно закрыто, дверь заперта, вентиляция слишком узкая для взрослого мужчины. — Как?
— Я не знаю. — Минхо подошёл к тому месту, где секунду назад стоял Феликс, и опустился на корточки. Провёл пальцами по ворсу ковра. Ничего. — Он пел. Какой-то бред про розовых китов. А потом начал растворяться. Как… — он запнулся, подбирая слово, — как будто его стёрли.
Бан Чан убрал пистолет в кобуру. Он подошёл к окну, выглянул на улицу — внизу обычная суета, никто не выбегает из отеля, никто не падает с крыши.
— Может, он сбежал через чёрный ход, пока мы отвлеклись? — предположил телохранитель, но в голосе его не было уверенности.
— Через чёрный ход, — усмехнулся Минхо, поднимаясь. — В запертом номере, на восемнадцатом этаже, с охраной у лифтов и на лестницах. Да, Чан, он, наверное, просто вышел через дверь, а мы не заметили.
Бан Чан промолчал. Он знал этот тон — Минхо злился. Не на него, не на охрану, не на Феликса даже. На себя. За то, что упустил контроль. За то, что не понял, что происходит. За то, что этот странный парень с грязными руками и безумными глазами оказался прав.
— Найдите его, — сказал Минхо, подходя к двери. — Обыщите каждый сантиметр отеля. Проверьте все камеры. Я хочу знать, как он это сделал.
— А если его нигде нет? — тихо спросил Бан Чан.
Минхо остановился на пороге. Обернулся. В глазах его не было ничего, кроме холодной, выверенной стали.
— Если его нигде нет, значит, он был прав. А это значит, что я — персонаж грёбаного комикса, который кто-то рисует где-то там, наверху. — Он поднял голову, посмотрел в потолок, на идеально ровную побелку, на люстру, которая не мигала. — И если это так, я найду того, кто меня нарисовал. И спрошу, какого хера он не дал мне убийцу.
Он вышел. Дверь закрылась за ним с тихим, почти неслышным щелчком.
Бан Чан остался один в пустом номере. Он подошёл к столу, посмотрел на недоеденную еду. Палочки лежали на краю тарелки — Феликс бросил их, когда понял, что ему нужно вернуться. Рядом стоял стакан, наполовину полный воды. Телохранитель поднял его, повертел в руках, потом поставил обратно.
— Кто ты? — прошептал он, глядя на пустой стул.
В кармане его пиджака зажужжал телефон. Сообщение от службы безопасности: «Все выходы перекрыты. Никто не выходил. Камеры не зафиксировали передвижений».
Бан Чан убрал телефон, поправил наушник связи — жест, который он повторял каждые пять минут, как молитву, — и вышел из номера.
В комнате осталась только тишина. И еда, которая остывала на столе, ожидая того, кто не вернётся.
А через три минуты горничная, зашедшая убрать номер, обнаружила, что всё в нём идеально чисто, будто никто здесь никогда не жил. Ни грязной посуды, ни мятого покрывала, ни следа человека, который пел про розовых китов.
Только лёгкий запах озона, который выветрился уже через минуту.
Как будто ничего и не было.