Глава 3
Цитата:
«Они двигались слишком быстро. Люди, машины, тени — всё мелькало перед глазами, как страницы, которые кто-то перелистывал в бешеном темпе. Феликс сидел на скамейке и смотрел, как мир вокруг него проживает два месяца за полчаса. И только один человек — тот, кто должен был быть мёртв, — появился ровно тогда, когда время решило сжалиться».
---
Он не знал, сколько прошло.
Феликс сидел на скамейке автобусной остановки — железной, холодной, с рекламой напитка, которого он никогда не видел, — и смотрел на людей. Они проходили мимо него сплошным потоком, и в этом потоке было что-то неестественное. Не в лицах, не в одежде, не в том, как они держались. В скорости.
Они двигались слишком быстро.
Сначала Феликсу казалось, что это у него самого всё плывёт перед глазами. Он потёр лицо ладонями, провёл пальцами по щекам, нащупав щетину, которая за ночь превратилась в жёсткую, колючую поросль. Он посмотрел на свои руки — они были всё ещё в запёкшейся крови, тёмно-коричневые пятна забились под ногти, засохли в складках кожи. Он попытался оттереть их о штаны, но они только размазались, превратившись в грязные полосы на джинсах.
Когда он поднял голову, женщина в бежевом пальто уже трижды успела пройти мимо него. В разные стороны. С разными сумками. Первый раз — с пакетом из продуктового, второй — без пакета, третий — с собакой на поводке. И каждый раз её лицо было одинаковым: спокойным, отрешенным, с глазами, устремлёнными куда-то вперёд, сквозь Феликса, будто его не существовало.
— Эй, — позвал он, когда она проходила мимо в четвёртый раз.
Она не обернулась.
Феликс встал. Ноги затекли, и он понял, что сидит здесь дольше, чем думал. Он посмотрел на часы — на руке было пусто. Он потерял их где-то там, в мастерской отца, когда его затянуло в экран. Или они остались в реальном мире. Или их никогда здесь не было.
— Который час? — спросил он у парня в кожаной куртке, который стоял рядом и смотрел в телефон.
Парень поднял голову. Его глаза — карие, с длинными ресницами — моргнули два раза, и Феликс заметил, как зрачок сузился, сфокусировался, а потом снова расширился, будто парень пытался рассмотреть что-то, чего не мог понять.
— Восемь сорок семь, — сказал он и снова уставился в экран.
— Вечера? Утра?
Парень снова поднял глаза, и на этот раз в них мелькнуло что-то вроде удивления.
— Утра. Суббота. — Он помолчал, потом добавил: — Двадцать третье ноября.
Феликс замер. Он прибыл сюда ночью. Ночью, когда на календаре было… он не помнил точно, но точно не двадцать третье ноября. В реальном мире был сентябрь. Он помнил, потому что в прошлую субботу они с отцом должны были пойти на выставку, но Ли Сухо сорвался, закрылся в мастерской и не выходил три дня.
— Сентябрь, — сказал Феликс вслух, не веря своим ушам. — У нас был сентябрь.
Парень в кожаной куртке посмотрел на него как на душевнобольного, сунул телефон в карман и отошёл на несколько шагов. Феликс остался один.
Он сел обратно на скамейку и уставился на газетный киоск через дорогу. Газеты были свежими, с яркими заголовками, и один из них привлёк его внимание: «Ли Минхо выписан из больницы: возвращение медиамагната». Феликс вскочил и рванул через дорогу, не глядя по сторонам. Машины, которые ехали по проспекту, затормозили перед ним, как по команде, и ни одна не сигналила. Он добежал до киоска, схватил газету, ткнул в неё пальцем.
— Сколько? — спросил он у продавщицы, женщины лет пятидесяти с идеальной укладкой и слишком розовыми губами.
— Две тысячи вон, — ответила она, даже не взглянув на него.
Феликс вытащил из кармана пиджака деньги, которые ему сунул Бан Чан, бросил на прилавок три монеты, даже не посчитав, и развернул газету.
Дата на первой полосе: 23 ноября.
Он пробежался глазами по тексту. Статья была написана тем вязким, пафосным языком, которым обычно пишут о знаменитостях. «Чудо в „Сончхунхян“», «возвращение из тьмы», «Ли Минхо снова в игре». Внизу, мелким шрифтом, была приписка: «Нападение на главу холдинга произошло 19 сентября. Неизвестный преступник до сих пор не найден».
Феликс перечитал эту строчку три раза.
19 сентября. Два месяца. Два месяца прошло с той ночи на крыше. Но для него прошло всего несколько часов. Он сидел на этой скамейке — сколько? Полчаса? Может, час? А мир вокруг прожил два месяца.
— Как это, блядь, работает? — прошептал он, комкая газету.
Он огляделся. Люди по-прежнему двигались слишком быстро. Они выходили из подъездов, заходили в кафе, садились в автобусы, и всё это происходило на ускоренной перемотке. Феликс почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он закрыл глаза, сделал глубокий вдох, попытался сосредоточиться на чём-то реальном. Кольцо матери в ладони. Цепочка, которая холодила шею. Запах — бензин, выпечка из кафе напротив, табак от проходящего мимо мужчины.
Когда он открыл глаза, поток замедлился. Люди снова двигались нормально. Женщина в бежевом пальто, которая уже в пятый раз прошла мимо, наконец-то остановилась и начала рыться в сумке в поисках ключей. Парень в кожаной куртке сел в автобус. Мир выдохнул.
И в этот момент перед остановкой затормозил чёрный автомобиль.
Феликс не разбирался в марках — в реальном мире он передвигался на метро и изредка ловил такси, — но эта машина выглядела дорого. Слишком дорого. Лакированный чёрный корпус, тонированные стёкла, низкая посадка. Дверь со стороны водителя открылась, и из неё вышел мужчина, которого Феликс узнал мгновенно.
Ли Минхо.
Он был жив. Он был здоров. Он стоял в трёх метрах от Феликса, прислонившись к дверце автомобиля, и смотрел на него так, будто пытался понять, с какого уровня ада к нему явилось это видение.
На Минхо было чёрное пальто прямого кроя, под ним — белая рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, и ни следа от раны. Ни повязки, ни припухлости, ни того, как человек держится после перфорации лёгкого. Он стоял ровно, дышал спокойно, и единственное, что выдавало в нём человека, который две недели назад был на волосок от смерти, — лёгкая бледность, которую можно было заметить, только если вглядеться.
— Ты, — сказал Минхо, и голос его был низким, спокойным, без той хрипотцы, которая была на крыше.
— Я, — ответил Феликс. Он всё ещё сжимал в руке скомканную газету, и кровь под ногтями казалась особенно отвратительной сейчас, при свете утра.
Минхо окинул его взглядом. С головы до ног. Грязная майка, чужой пиджак, который болтается на плечах, руки в засохшей крови, спутанные волосы, синяки под глазами. И выражение лица — потерянное, ошарашенное, как у ребёнка, который заблудился в торговом центре.
— Ты так и не переоделся, — сказал Минхо, и в голосе его послышалась брезгливость. — И не помылся. Два месяца прошло, а ты выглядишь так, будто только что с крыши спустился.
— Для меня прошло тридцать минут, — выпалил Феликс.
Минхо приподнял бровь. Одна. Идеальная дуга, которая могла означать всё что угодно — от удивления до презрения.
— Тридцать минут, — повторил он. — Ты хоть понимаешь, как это звучит?
— Я понимаю, как это звучит, — огрызнулся Феликс. Он шагнул вперёд, и Минхо, даже не шелохнувшись, наблюдал за ним, как за зверьком, который пытается сделать вид, что он опасен. — Я понимаю, что я здесь делаю. Я из другого мира. Я из реальности, где ты — герой комикса, который мой отец рисовал семь лет.
Тишина.
Минхо смотрел на него долго, очень долго. Потом его губы — тонкие, бледные — изогнулись в усмешке, которая не предвещала ничего хорошего.
— Комикса, — произнёс он медленно, пробуя слово на вкус. — Я — герой комикса. А ты, значит, пришёл меня спасти.
— Я тебя уже спас, — Феликс кивнул на его грудь. — Там дырка была, в которую палец можно было засунуть. Твои врачи, может, и хорошие, но без меня ты бы не дотянул до операционной.
Минхо машинально провёл рукой по левой стороне груди, поверх рубашки. Жест был быстрым, почти незаметным, но Феликс его уловил. И в этом движении было что-то, чего он не ожидал — не контроль, не холодный расчёт, а что-то живое. Боль, может быть. Или воспоминание о боли.
— Ты меня спас, — сказал Минхо, убирая руку. — Спасибо. Но это не делает твои слова менее бредовыми. Комиксы, реальность, другой мир — ты, случайно, не травму головы получил? Или, может, ты наркоман? Бан Чан сказал, ты назвался врачом.
— Я хирург, — Феликс чувствовал, как злость поднимается из груди в горло, горячая, колючая. — У меня лицензия, диплом, я прооперировал больше двухсот человек, и я знаю, что такое настоящая кровь, настоящее тело и настоящая смерть. А ты — ты нарисованный. Твоя кровь должна пахнуть краской, но она пахла железом. Твоя кожа должна быть гладкой, как у куклы, но на ней были шрамы. Я не знаю, как это работает, но я знаю, что это правда.
Минхо слушал его, и лицо его оставалось непроницаемым. Только пальцы — Феликс заметил это — начали выстукивать какой-то ритм по дверце автомобиля. Пять ударов. Пауза. Пять ударов.
— Ты знаешь, что такое правда? — спросил Минхо тихо. — Правда — это когда есть доказательства. А у тебя есть только твои слова и твой грязный вид. И если ты думаешь, что я поверю в то, что какой-то художник где-то там, за облаками, рисует мою жизнь, то ты не просто дурак. Ты опасный дурак.
— Опасный? — Феликс усмехнулся, и в усмешке его было что-то горькое. — Чем я опасен? Тем, что могу наложить шов быстрее твоей личной охраны?
— Тем, что ты появился из ниоткуда. — Минхо сделал шаг вперёд, и Феликс вдруг понял, насколько он выше. И шире в плечах. И как от него пахнет — дорогим парфюмом, мятой и чем-то холодным, металлическим. — У тебя нет документов. Нет телефона. Нет прошлого. Бан Чан проверил все базы — ты не существуешь. Ты призрак. А призраки в моём мире, знаешь, чем заканчиваются?
Феликс молчал. Он чувствовал, как под майкой, на груди, выступает пот — не от страха, от бессилия. Он не мог доказать то, во что верил. У него не было с собой страницы из комикса, не было отца, не было даже чёртовых часов, чтобы засечь, как здесь летит время.
— Я знаю, кто убил твоих родителей, — сказал он.
Минхо замер.
Весь. Абсолютно. Как статуя. Даже пальцы перестали выстукивать ритм. Он стоял и смотрел на Феликса, и в его глазах — чёрных, бездонных, с той идеальной глубиной, которую можно нарисовать только в несколько слоёв, — начало разгораться что-то, похожее на пламя.
— Что ты сказал? — Голос Минхо упал до шёпота.
Феликс понял, что сделал ошибку. Он не знал, кто убил родителей Минхо. Никто не знал. Потому что отец не нарисовал этого. Он сам сказал по телефону: «Я не знаю, кто это. Я просто оставил это пустым».
— Я не знаю, — признался Феликс, и в этот момент захотелось провалиться сквозь асфальт. — Но я знаю, что их убили. Десять лет назад. Ты нашёл их тела. А детектив, который вёл дело…
— Со Чанбин, — Минхо выплюнул это имя, как косточку. — Ты и про него знаешь?
— Я знаю, что он подозревал тебя.
Воздух между ними стал плотным, как перед грозой. Минхо сделал ещё один шаг, и теперь они стояли так близко, что Феликс видел, как на воротнике его белой рубашки вышиты инициалы — крошечные, едва заметные. И видел шрам на шее — тонкую белую линию, которая тянулась от уха к ключице. Шрам, который отец нарисовал семь лет назад и никогда не объяснял.
— Чанбин подозревал всех, — сказал Минхо, и голос его звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение, как в тетиве перед выстрелом. — Это его работа. Подозревать. Проверять. Исключать. Он исключил меня. Не потому что я хороший, не потому что он мне поверил. А потому что не было улик.
— И дело закрыли, — закончил Феликс.
— Дело закрыли, — подтвердил Минхо. — А убийца остался на свободе. И знаешь, что самое смешное?
Феликс покачал головой.
— Самое смешное, что я искал его десять лет. Перерыл всё, что можно. Заплатил людям, которые ищут иголки в стогах сена. Потратил состояние на частных детективов, информаторов, аналитиков. И ни одной зацепки. — Он усмехнулся, но в усмешке этой было столько горечи, что Феликс почувствовал, как у него самого сводит желваки. — Ни одной. Будто убийца просто испарился. Или его никогда не существовало.
Феликс открыл рот, чтобы сказать что-то, но слова застряли в горле. Потому что он понял. Убийцы не существовало. Отец не придумал его. Он создал мир, создал Минхо, создал трагедию, которая двигала сюжет, но не дал ей развязки. Семь лет Минхо искал пустоту. Семь лет его жизнь была бессмысленной гонкой за тенью, которую никто не рисовал.
— Ты бледнеешь, — заметил Минхо, и в голосе его появилась странная нотка. Не насмешка. Что-то другое. — Что, правда так тяжело переваривается?
— Ты ищешь того, кого нет, — выдохнул Феликс. — Убийца не существует. Он никогда не существовал. Потому что твой мир… он неполный.
Минхо смотрел на него долго. Так долго, что мимо них успела пройти та же женщина в бежевом пальто, теперь уже с цветами, и Феликс заметил, как её лицо на секунду повернулось в их сторону — и тут же отвернулось, будто кто-то перелистнул страницу.
— Садись в машину, — сказал наконец Минхо.
— Что?
— Садись в машину, — повторил он, открывая заднюю дверь. — Я отвезу тебя в гостиницу. Приведешь себя в порядок. А потом мы поговорим. О том, кто ты, откуда взялся и почему ты знаешь то, что никто не может знать.
— Я же сказал — я из другого…
— Я слышал, что ты сказал. — Минхо перебил его, и голос его был твёрдым, как сталь. — Я также слышал, как ты сказал, что убийцы моей семьи не существует. И если это шутка, я тебя убью. Если это правда — я тем более тебя убью. Но сначала я хочу услышать всё. Каждое слово. Без утайки.
Феликс посмотрел на раскрытую дверь автомобиля. На кожаные сиденья, которые пахли дорогим салоном и чистотой. На Минхо, который стоял рядом, живой, здоровый, и смотрел на него с той холодной, непробиваемой уверенностью, которая была написана в каждой строчке его характера.
— Ты действительно не знаешь, — сказал Феликс, не спрашивая, утверждая.
— Не знаю чего?
— Что ты — герой.
Минхо не ответил. Он просто стоял и ждал, и Феликс вдруг понял, что в этом мире, где всё крутится вокруг одного человека, этот человек понятия не имеет, что он — центр вселенной. Он думает, что он просто богатый, несчастный мудак с нераскрытым убийством в прошлом. Он не знает, что каждая его эмоция, каждое движение, каждое решение — это строчка, которую кто-то где-то пишет стилусом на графическом планшете.
Феликс сел в машину.
Дверь захлопнулась с глухим, слишком правильным звуком. Минхо обошёл автомобиль, сел на водительское место, и двигатель заурчал ровно, без вибраций, которые бывают у настоящих машин.
— Пристегнись, — сказал Минхо, глядя в зеркало заднего вида. — Я не хочу, чтобы ты разбился. По крайней мере, пока я не получу ответы.
Феликс пристегнулся. Ремень лёг на грудь, и через ткань пиджака он почувствовал, как кольцо матери вдавилось в кожу.
Машина тронулась. За окнами поплыл Сеул — идеальный, глянцевый, с зданиями, которые были слишком высокими, и небом, которое было слишком голубым. Люди на тротуарах снова начали ускоряться, превращаясь в цветные полосы, и Феликс закрыл глаза, чтобы не видеть этого.
— Расскажи, — сказал Минхо, не оборачиваясь. — Всё. С самого начала.
Феликс открыл рот. И понял, что не знает, с чего начать. С того, как отец сидел за столом и рисовал первые наброски? С того, как он сам, подростком, тайком исправлял линии, когда Ли Сухо уходил в запой? С того, как вчера — или два месяца назад, — на экране монитора появилась кровь?
— Моего отца зовут Ли Сухо, — сказал он наконец. — Он художник. И семь лет назад он начал рисовать историю. Историю о человеке, который потерял всё и искал правду.
— Ли Сухо, — повторил Минхо, и в его голосе Феликс не услышал узнавания. Потому что в этом мире не было Ли Сухо. В этом мире его никогда не существовало. — И где он сейчас?
— Исчез, — ответил Феликс, глядя, как за окном мелькают вывески, фонари, лица. — Исчез в ту же ночь, когда я оказался здесь.
Минхо замолчал. Машина ехала по идеально ровной дороге, и Феликс смотрел на затылок этого человека — идеальный срез волос, идеальная линия шеи, идеальная посадка головы — и думал о том, что всё это когда-то было просто линией на бумаге. Контур. Штрих. Заливка.
— Ты не существуешь, — прошептал он, не заметив, что сказал это вслух.
В зеркале заднего вида глаза Минхо встретились с его глазами. Чёрные, бездонные, с тем странным светом, который невозможно нарисовать.
— Я существую, — сказал Минхо, и в голосе его не было сомнения. — Я существую ровно настолько, насколько это нужно, чтобы найти убийцу. А если его нет — значит, я создам его сам. И уничтожу.
Он сказал это так спокойно, так уверенно, что Феликс на секунду поверил. Поверил, что этот человек может создать из ничего врага. Поверил, что мир, который живёт по его правилам, подчинится. И только потом, спустя мгновение, до него дошло.
Он смотрел не на человека. Он смотрел на персонажа, который только что объявил, что перепишет собственную историю, потому что автор не дал ему финала.
— Ты не сможешь, — сказал Феликс.
— Посмотрим, — ответил Минхо, и в его голосе была та же холодная уверенность, которая делала его главным героем.
Машина свернула на подземную парковку отеля, и свет фар скользнул по бетонным стенам, высветив трещины, которых быть не могло. Феликс моргнул — и трещины исчезли.
«Нарисованные», — понял он. Как всё здесь.
Он посмотрел на свои руки. Кровь под ногтями засохла, превратившись в чёрные полоски, и он вдруг подумал, что это — единственное настоящее, что он принёс с собой в этот мир. Чужая кровь, которая не была нарисована.
— Выходи, — сказал Минхо, глуша двигатель.
Феликс открыл дверцу и ступил на бетонный пол парковки. Вокруг него пахло бензином и сыростью, и этот запах был почти настоящим. Почти.
Он поднял голову и посмотрел на потолок. Там, высоко, где-то за десятками этажей бетона и стекла, было небо. И Феликс знал, что если посмотреть на него сейчас, оно будет идеальным. Слишком идеальным. Как всё, что рисовал его отец, когда был трезв, сосредоточен и полон вдохновения.
— Идём, — бросил Минхо через плечо и направился к лифту.
Феликс пошёл за ним. Пиджак Бан Чана съехал с плеча, и он поправил его, чувствуя, как ткань колется о шею. В кармане что-то звякнуло — монеты, которые он бросил продавщице в киоске. Он вытащил их, посмотрел на блестящие кругляши с изображением неизвестных ему зданий, и сунул обратно.
Лифт открылся перед ними, и они вошли внутрь. Зеркальные стены, панель с кнопками, мягкий свет. Феликс заметил своё отражение — грязное, растрёпанное, с красными глазами — и рядом с ним идеальный профиль Минхо.
— Ты действительно не знаешь, — снова сказал Феликс, глядя на их отражения.
— Не знаю чего? — Минхо нажал кнопку с цифрой «18».
— Что всё это — не настоящее.
Лифт поехал вверх. Минхо молчал, и только когда цифры на панели начали отсчитывать этажи, он повернул голову и посмотрел на Феликса в упор.
— Если это не настоящее, — сказал он медленно, — тогда объясни мне, почему у тебя кровь под ногтями? Моя кровь. Которую ты не мог нарисовать, потому что ты, как ты утверждаешь, не художник. Которую ты не мог предсказать, потому что ты не знал, что я буду ранен. Кровь — это реальность. А реальность, — он сделал паузу, и губы его изогнулись в той холодной, расчётливой усмешке, которая делала его Ли Минхо, — реальность не врёт.
Лифт остановился. Двери открылись в коридор, устланный ковровой дорожкой, с позолоченными светильниками и картинами на стенах. Феликс вышел и остановился, глядя на идеально ровные линии пола, на идеально симметричные бра, на идеально развешанные картины.
— Врёт, — сказал он тихо. — Врёт так, что ты даже не представляешь.
Минхо прошёл мимо него, достал ключ-карту и открыл дверь номера.
— Заходи. Душ в конце коридора. Я пришлю одежду. — Он остановился на пороге и обернулся. — И, Феликс?
— Что?
— Если ты мне солгал хоть в одном слове, я лично засуну твои пальцы обратно в ту рану, которую ты зашил. И посмотрю, как ты будешь её зашивать снова.
Он ушёл. Дверь закрылась, и Феликс остался один в номере, который был размером с его квартиру в реальном Сеуле. Стеклянный стол, кожаный диван, огромная кровать с белоснежным покрывалом, и на тумбочке — свежий номер газеты, где на первой полосе улыбался Ли Минхо.
Феликс взял газету, посмотрел на фотографию. Идеальные скулы. Идеальный взгляд. Идеальная улыбка, которая не доходила до глаз.
— Кто ты, блядь, такой? — прошептал он, глядя в эти чёрные, нарисованные глаза.
Газета не ответила. Только за окном, за плотными шторами, снова начало ускоряться время, превращая день в ночь, а ночь — в день, пока Феликс стоял посреди номера и пытался вспомнить, как выглядит настоящее небо.