Глава 2
Цитата:
«В реальности кровь пахнет железом и смертью. В комиксе она должна была пахнуть типографской краской. Но сейчас, стоя на коленях в луже чужой жизни, Феликс понял: его вырвало из реальности туда, где законы придумал сумасшедший. И законы эти были кровавыми».
---
Сознание вернулось ударом.
Феликс даже не понял, что потерял его. Одна секунда — белый свет, вакуум, пальцы, сжимающие запястье с нечеловеческой силой. Следующая — жесткий бетон врезается в колени, а в лёгкие влетает воздух, пахнущий озоном, выхлопными газами и… кровью.
Настоящей кровью.
Он открыл глаза. Мир больше не был белым. Мир был цветным — слишком цветным, слишком контрастным, словно кто-то выкрутил насыщенность на максимум, а потом добавил резкости. Небо над головой — глубокий, почти неестественный индиго, без единого облака, без звёзд, без луны. Просто бесконечный купол, похожий на заливку в графическом редакторе.
Феликс моргнул, пытаясь сфокусироваться, и тут же пожалел об этом.
Прямо перед ним, в полуметре, лежал человек. Мужчина. Тот самый, с монитора. Ли Минхо. Главный герой «W».
Он был красив даже сейчас — этой неправильной, рисованной красотой, где скулы выточены словно ножом, а линия челюсти кажется слишком чёткой, чтобы быть настоящей. Но всё остальное… всё остальное было настоящим до тошноты.
Белый пиджак, который на рисунках сидел как влитой, сейчас превратился в грязную тряпку, пропитанную тёмным, почти чёрным в свете неона. Кровь растекалась по бетону, собираясь в лужицы между плитками, и Феликс видел, как она густеет на глазах, сворачивается, тянется нитями фибрина. В груди Минхо, чуть левее центра, зияла рана. Не пулевое — ножевое. Рваное, нанесённое с силой и знанием дела. Края раны были вывернуты наружу, и в глубине, в этом месиве из разорванной мышцы и обломков ребра, Феликс разглядел то, что заставило его желудок совершить кульбит.
Лёгкое. Проколотое. Воздух выходил из него с тихим, едва слышным свистом, и каждый выдох Минхо сопровождался розовой пеной на губах.
— Твою мать, — выдохнул Феликс, и голос его прозвучал чужим, высоким, срывающимся.
Он не думал. Руки заработали раньше, чем мозг успел осознать, что он, чёрт возьми, находится в нарисованном мире, пытаясь спасти нарисованного человека. Двадцать четыре года тренировок, сотни операций, тысячи часов, потраченных на то, чтобы научиться не думать, а делать — всё это включилось на автомате.
Он сорвал с себя водолазку, оставшись в одной тонкой майке, и свернул её в тугой жгут. Пальцы нащупали пульс на шее Минхо — нитевидный, аритмичный, но есть. Сознание отсутствовало, и это было к лучшему. Без сознания он не дёргается, не тратит кислород, не ускоряет кровоток.
— Слышишь меня, мудак? — прошипел Феликс, прижимая импровизированную повязку к ране. Кровь тут же пропитала ткань, потекла между пальцами, тёплая и липкая. — Ты меня сюда затащил — теперь жить будешь, понял? Жить!
Минхо не ответил. Его лицо — это идеальное, высокомерное лицо с веера газет — сейчас было пепельно-серым, губы синели, а под глазами залегали тени, словно кто-то размазал угольный карандаш. Но даже в таком состоянии он оставался красивым. Нечеловечески красивым. И это бесило Феликса до скрежета зубов.
Он вдавил повязку глубже, пытаясь создать давление, достаточное, чтобы пережать сосуды. В рану уходили два пальца — средний и указательный, — и он чувствовал, как они упираются в сломанное ребро, как скользят по влажной плевре. В любой другой ситуации, в операционной, у него был бы отсос, зажимы, ассистент, подающий салфетки, и чёртова лампа, которая светит туда, куда нужно. Здесь у него были только руки, водолазка, которая промокла насквозь, и ночь, которая давила сверху своим пустым, незаполненным небом.
— Помощь! — заорал Феликс, поднимая голову. — Есть кто, блядь?!
Крыша, на которой он оказался, была не пустой. В десяти метрах от них, за столиками с белыми скатертями, прижавшимися к земле от ветра, стояли люди. Официанты в чёрных жилетках с серебряными пуговицами, замершие с подносами в руках. Бармен, сжимающий бутылку виски как дубинку. И один мужчина в строгом тёмно-синем костюме, который, в отличие от остальных, не выглядел испуганным. Он выглядел собранным. Опасным.
— Бан Чан-сси! — крикнул один из официантов, пятясь назад. — Это же… это же господин Ли!
Мужчина в синем костюме — Бан Чан — уже двигался. Широкие плечи, короткая стрижка, челюсть, квадратная, как коробка из-под обуви. Он подбежал к ним за три секунды, опустился на корточки, и Феликс увидел, как его глаза — тёмные, быстрые — оценили обстановку. Оценили кровь. Оценили Минхо. Оценили Феликса, который по локоть был в чужом мясе.
— Кто вы? — голос Бан Чана был низким, спокойным, но в нём чувствовалась сталь.
— Врач, — рявкнул Феликс, не отрывая рук от раны. — Мне нужна скорая, операционная, набор для торакотомии и, сука, десять единиц четвёртой положительной, потому что он уже литр, а то и два потерял, пока я здесь очухался!
Бан Чан моргнул. Всего раз. Потом повернулся к официантам, которые так и стояли столбами.
— Скорую. — Его голос резанул, как пощёчина. — Немедленно. И скажите, чтобы везли в «Сончхунхян» — ближайшая клиника с реанимацией. Двигайте!
Официанты сорвались с места. Один ронял поднос, и звон посуды разбил тишину ночи, но никто не обратил внимания. Феликс слышал только собственное дыхание, всхлипы, которые вырывались из горла Минхо, и стук собственного сердца, которое колотилось где-то в горле.
— Держите давление, — сказал Бан Чан, снимая пиджак и протягивая его Феликсу. — Меняйте повязку. Эта уже пропиталась.
— Я знаю, что делать, — огрызнулся Феликс, но пиджак взял. Водолазку отбросил в сторону — от неё всё равно не было толку, — свернул плотную ткань костюма и прижал снова. На этот раз сильнее. Минхо дёрнулся — рефлекторно, от боли, которую даже бессознательное тело не могло игнорировать. Из раны выплеснула струйка крови, и Феликс выругался сквозь зубы так грязно, что Бан Чан, казалось, удивился.
— Вы не местный, — тихо сказал телохранитель. Это был не вопрос.
— Догадливый, бля, — Феликс даже не взглянул на него. Все его внимание было сосредоточено на ране, на том, как меняется цвет крови от ярко-алого к тёмно-вишнёвому — признак того, что давление падает. — Чёрт, чёрт, чёрт…
Сирена разорвала ночь через семь минут. Для Феликса они растянулись в бесконечность. Скорая, ярко-белая, с мигалками, которые красили крышу в синий и красный, вкатилась на служебный лифт, и из неё выскочили двое фельдшеров — мужчина и женщина, оба в синей форме, оба с лицами, которые Феликс мгновенно считал: профессионалы, опытные, но растерянные. Потому что они узнали пациента.
— Господин Ли Минхо? — выдохнула женщина, доставая носилки.
— Не стойте, как истуканы! — заорал Феликс, поднимаясь на ноги. Колени затекли, спина занемела, но он даже не заметил этого. — У него открытый пневмоторакс, колотая рана в третьем межреберье слева, подозрение на гемоторакс. Несите вакуумный контейнер, мне нужно дренировать плевральную полость, пока он не захлебнулся!
Фельдшеры переглянулись. Мужчина открыл рот, чтобы возразить — кто, мол, ты такой, чтобы указывать? — но Бан Чан встал между ними и произнёс всего три слова:
— Делайте, что говорит.
И они сделали.
Феликс работал как в трансе. Пластиковый катетер, антисептик, скальпель — всё это оказалось в его руках быстрее, чем он успел попросить. Он ввёл дренаж между рёбер, подсоединил отсос, и когда из трубки хлынула кровь с пузырьками воздуха, он выдохнул. Впервые за всё это время. Не спасительный выдох, но хотя бы… начало.
— В реанимацию, — сказал он фельдшерам, закатывая рукава майки, которые были красными по локоть. — В операционную, немедленно. Я поеду с вами.
— Нет, — Бан Чан положил руку ему на плечо. Пальцы были тяжёлыми, словно стальными. — Вы остаётесь.
Феликс обернулся. В глазах его плескалось что-то дикое — усталость, страх, злость, перемешанные в один коктейль.
— Что?
— Господин Ли Минхо в безопасности. С ним справятся. — Бан Чан говорил тихо, но в голосе его была та непробиваемая уверенность, которая не терпит возражений. — А вам… вам нужно понять, где вы. И что вы здесь делаете.
Носилки с Минхо погрузили в машину. Женщина-фельдшер бросила на Феликса быстрый взгляд — то ли жалостливый, то ли оценивающий, — и захлопнула дверь. Сирена взвыла, и скорая, мигнув огнями, исчезла в служебном лифте.
Феликс остался на крыше. С голым торсом, в крови по локоть, с дрожащими руками и пустотой в груди, которая росла с каждой секундой.
— Вы не имели права, — прошептал он.
— Имел, — ответил Бан Чан, и в его голосе впервые проскользнуло что-то, похожее на усталость. — Идёмте. Я вызову вам такси и найду, во что переодеться. А потом… потом вы либо сойдёте с ума, либо начнёте задавать правильные вопросы.
---
Феликс не помнил, как спустился с крыши. Ноги несли его сами, пока лифт опускался с шестнадцатого этажа, пока двери открывались в лобби отеля «Каннам» — огромное пространство из мрамора, зеркал и хрусталя, где даже воздух казался дорогим. Портье в ливреях, швейцары в белых перчатках, женщины в вечерних платьях, которые стоили больше, чем его месячная зарплата в больнице. И ни одного лица, которое выглядело бы настоящим.
Они все были слишком гладкими. Слишком красивыми. Слишком… симметричными.
Феликс вышел на улицу, и ночной Сеул ударил ему в лицо. Не тот Сеул, к которому он привык. Не тот, где асфальт в выбоинах, а на столбах расклеены объявления о пропавших кошках. Здесь улицы были вылизаны до блеска, неон горел ровно, без единого мигающего шрифта, а люди на тротуарах двигались с плавностью, которая казалась… запрограммированной.
Он пошёл вниз. Просто вниз по улице, не зная куда. Бан Чан дал ему пиджак — свой запасной, который сидел на Феликсе как на вешалке, — и сунул в карман деньги. Настоящие деньги. Слишком новые, слишком хрустящие, без потёртостей и заломов.
Феликс шёл и смотрел.
Витрины магазинов, в которых выставлены вещи, что не продаются — просто нарисованные декорации. Светофоры, переключающиеся с красного на зелёный ровно через тридцать секунд, без задержек, без глюков. Лица прохожих — все молодые, все привлекательные, без морщин, без прыщей, без той уникальной некрасивости, которая делает людей реальными.
Он остановился посреди перехода, когда загорелся красный, и машины замерли перед ним ровной шеренгой, как по команде. Водители не сигналили, не орали из окон. Они просто сидели и ждали, глядя перед собой пустыми, кукольными глазами.
— Это не настоящий мир, — прошептал Феликс. Голос его дрожал.
В кармане пиджака он нащупал цепочку с кольцом матери. Оно было здесь. Единственная вещь, которая связывала его с домом. Он сжал её в кулаке так сильно, что металл впился в ладонь.
— Что за хрень ты нарисовал, аппа? — прошептал он в пустоту.
Никто не ответил.
---
Реанимация больницы «Сончхунхян» пахла так же, как любая реанимация в мире — спиртом, хлоркой и отчаянием. Но здесь, в этом мире, запахи казались слишком чистыми, слишком стерильными, будто их добавили на постобработке.
Ли Минхо открыл глаза через три часа после операции.
Первое, что он увидел, — белый потолок. Второе — капельницу, вливающую в вену прозрачную жидкость. Третье — собственные руки, лежащие поверх одеяла, с царапинами на костяшках и капельками запёкшейся крови под ногтями.
Он не удивился, что жив. Он всегда выживал. Это было написано в его сюжете.
— Пульс стабильный, давление сто двадцать на восемьдесят, — сказала медсестра, делая пометку в карте. — Господин Ли, вы потеряли много крови, но операция прошла успешно. Вам повезло, что рядом оказался… — она запнулась, подбирая слово, — врач. Необычный врач.
Минхо не ответил. Он смотрел в потолок и думал о том, что видел перед тем, как потерять сознание на крыше.
Рука. Чья-то рука, живая, тёплая, которая прижимала повязку к его груди. Голос. Хриплый, срывающийся, который ругался так, будто сам был при смерти. И глаза. Глаза цвета тёмного шоколада, в которых плескалось что-то, чего Минхо никогда не видел в этом мире.
Страх. Настоящий, животный страх за чужую жизнь.
Такого в комиксе не было. В комиксе все боялись за себя.
— Пришёл посмотреть, как ты, мой дорогой соперник?
Голос раздался от двери, мягкий, вкрадчивый, с нотками фальшивого беспокойства. Минхо медленно повернул голову. В дверях палаты стоял Хван Хёнджин — безупречный в своём сером костюме, с идеальной укладкой и улыбкой, которая не доходила до глаз.
В руках он держал букет белых лилий. Слишком белых. Слишком симметричных.
— Как ты узнал? — голос Минхо звучал сухо, с хрипотцой.
Хёнджин вошёл, поставил цветы на тумбочку и сел в кресло у кровати, закинув ногу на ногу. Его пальцы — длинные, холёные — начали вырисовывать в воздухе замысловатые узоры, и Минхо почувствовал, как в груди закипает холодная ярость.
— У меня везде свои люди, — Хёнджин улыбнулся, обнажая идеальные белые зубы. — Ты же знаешь. В этом городе ничто не происходит без моего ведома.
— Даже моя попытка сдохнуть?
— Особенно она. — Хёнджин наклонился ближе, и его глаза — тёмные, бездонные — впились в лицо Минхо. — Говорят, тебя спас какой-то неизвестный врач. Не из нашей больницы. Не из нашего города. Кто он, Минхо? Откуда он взялся?
Минхо промолчал. Он смотрел в потолок, на идеально белые плитки, которые ни разу не треснули, не пожелтели, не покрылись паутиной. Всё здесь было идеальным. Всё, кроме его раны, которая пульсировала тупой, живой болью.
— Я не знаю, — сказал он наконец.
— Не знаешь? — Хёнджин усмехнулся, и в этой усмешке было что-то хищное. — Странно. Обычно ты всё держишь под контролем. А тут — появляется неизвестный, спасает тебе жизнь, и ты понятия не имеешь, кто он? — Он поднялся, поправил манжеты. — Я найду его, Минхо. Обязательно найду. И тогда узнаю, почему этот мир вдруг решил подарить тебе второго шанса.
Он вышел, не попрощавшись. Белые лилии на тумбочке уже начали вянуть.
Минхо закрыл глаза. В темноте под веками он снова видел ту руку, сжимающую повязку. И голос, который кричал: «Ты меня сюда затащил — теперь жить будешь!»
Он не затаскивал его. Он даже не знал, что это возможно — вытащить кого-то из-за границы. Но теперь этот кто-то был здесь. В его мире. В мире, который убивает всё живое, если автор решит перевернуть страницу.
— Кто ты? — прошептал Минхо в пустоту палаты.
Снаружи, за окном, идеальное небо без единой звезды начинало светлеть, превращаясь из индиго в акварельный розовый. Рассвет в этом мире всегда был слишком красивым. Слишком правильным.
И это было самой страшной ложью.