Глава 1
Цитата:
«Хирург не имеет права на ошибку. В этом мы с тобой похожи, сын. Разница лишь в том, что я могу стереть ластиком неудавшийся штрих, а ты зашиваешь чужие ошибки до конца жизни».
---
Запах озона и стерильной крови — вот что такое настоящая операционная, а не та стерильная картинка из рекламных буклетов, где всё залито голубоватым светом и улыбаются медсёстры.
Ли Феликс знал эту правду слишком хорошо.
Его пальцы, длинные и тонкие, какие обычно бывают у пианистов или профессиональных игроков, сейчас были погружены по вторую фалангу в чужую брюшную полость. Латексные перчатки скользили по влажным, живым тканям, и мир для Феликса сузился до размеров операционного поля. Свет лампы — яркий, беспощадный, выжигающий тени — заставлял пот блестеть на его висках, скатываясь по впалым щекам и застревая в цепочке с кольцом матери, которая предательски холодила кожу под халатом.
«Зажим. Быстро».
Он даже не сказал это вслух. Ассистент, опытная операционная сестра с глазами уставшей пантеры, уже вкладывала инструмент в его ладонь. Феликс работал молча, закусив губу до такой степени, что во рту появился металлический привкус. Вены здесь, тонкие как леска. Одно неверное движение — и начнётся ад. Кровь хлынет в брюшину, и тогда этот парень, двадцатитрёхлетний идиот, который влетел на мотоцикле под фуру, потому что хотел эффектно уйти от полиции, отправится к праотцам.
Феликс не любил проигрывать.
В операционной стояла та особая тишина, когда даже аппарат искусственного кровообращения, кажется, начинает дышать в такт с хирургом. Где-то на периферии сознания билась тупая боль в пояснице — он стоял уже четыре часа, перегнувшись над столом в неестественной позе. Ноги в неудобных бахилах затекли, но он не позволял себе даже переступить с ноги на ногу. Его задача сейчас — не собственный комфорт, а жизнь человека, который пришёл в себя после аварии только для того, чтобы подписать согласие на операцию, глядя мутными глазами в потолок.
— Сука, — выдохнул Феликс сквозь зубы, когда один из сосудов, зажатый спазмом, попытался ускользнуть.
Пальцы среагировали быстрее мысли. Мелкая моторика, отработанная за годы учёбы и бессонных дежурств, сработала на автомате. Он пережал артерию, наложил шов — три движения, идеальных, как взмах кисти художника, который ставит финальный штрих.
— Кровоток восстановлен. — Голос сестры звучал ровно, но Феликс уловил в нём нотку облегчения.
Он выпрямился. Позвоночник хрустнул — противно, как треск сухой ветки. Феликс моргнул, прогоняя пелену, набежавшую на глаза от напряжения, и бросил взгляд на мониторы. Показатели стабильные. Давление не падает.
— Зашиваем, — сказал он, и это слово прозвучало как приговор, отменяющий смертный приговор.
Когда последний шов был наложен, когда рану закрыли стерильной повязкой, а тело пациента перегрузили на каталку для транспортировки в реанимацию, Феликс наконец позволил себе выдохнуть. Он стянул перчатки — они отлипли от кожи с влажным, тошнотворным хлопком. Пальцы под ними были белыми, с отпечатками резины, слегка дрожащими. Такая дрожь всегда наступала после того, как адреналин схлынет.
— Ли Феликс-сси, — сестра подала ему стакан воды, — вы бы поели. Вы вчера тоже ничего не ели.
Он кивнул, не глядя на неё. Взял стакан, но пить не стал. Просто сжимал его в ладони, чувствуя, как холод стекла пробивается сквозь жар, идущий от внутренностей.
— Спасибо. Я позже.
Он вышел из операционной, прошёл по коридору, сбрасывая на ходу шапочку и маску. В раздевалке, оставшись один, Феликс прислонился спиной к холодной кафельной стене и закрыл глаза. В голове пульсировала тупая боль. Ему нужно было поспать. Нужно было поесть. Нужно было… чёрт, он даже не помнил, когда в последний раз выбирался из больницы до наступления темноты.
Рука сама потянулась к карману халата, где лежал телефон.
Он посмотрел на экран. Семь пропущенных от отца.
— Чёрт, — выдохнул Феликс громче, чем планировал.
Отец. Ли Сухо. Человек, который последние семь лет жил в своей мастерской, словно монах в келье, окружённый планшетами, стилусами и банками из-под растворимого кофе. Человек, который создал мир, настолько реальный, что иногда сам Феликс ловил себя на мысли, что если бы у него была такая власть над реальностью, он бы не спал ночами.
Он нажал кнопку вызова.
Гудки. Долгие, тягучие. Феликс уже представил, как телефон дребезжит на столе среди огрызков и пустых упаковок от лапши быстрого приготовления, как его вибрация сдвигает стилусы и заставляет дрожать край графического планшета.
— Да, — голос отца звучал так, словно он только что нюхал клей. Глухо, с хрипотцой, как из бочки.
— Аппа, ты звонил? — Феликс провёл ладонью по лицу, чувствуя щетину, отросшую за сутки. — Я был в операции.
— А. Ну да. — В голосе Ли Сухо послышалась рассеянность. — Я просто… закончил.
Сердце Феликса сделало кульбит. Он открыл глаза и уставился в потолок, где мерно гудела лампа дневного света.
— Закончил?
— «W». — Отец произнёс это слово так, будто выплёвывал косточку от вишни. — Финальная глава. Всё. Точка.
Феликс молчал. Он знал, что этот день наступит. Семь лет. Семь лет отец вытряхивал из себя эту историю, как вытряхивают песок из ботинка, но песок всё не кончался. История о человеке, который искал убийцу своей семьи. История о мире, который был слишком идеальным, чтобы быть настоящим.
— Поздравляю, — сказал Феликс, и в голосе его прозвучало что-то странное. Он и сам не понял, что именно — облегчение или тревога.
— Ага, — отец кашлянул. Феликс представил, как тот сидит в своём кресле, ссутулившись, с вечно взлохмаченными волосами, и трёт переносицу, потому что глаза болят от экрана. — Ты… заедешь? Я тут подумал… может, посмотришь. Пока всё не выложил в сеть.
Феликс закусил губу. Он посмотрел на часы, висевшие на стене в раздевалке. Половина одиннадцатого ночи. Он уже должен был уйти три часа назад, но та операция…
— Я заеду, — сказал он, чувствуя, как усталость сдавливает горло. — Сменюсь через час.
— Хорошо. — Отец помолчал. — Феликс?
— Да?
— Там… в финале. Я его убил.
Феликс замер. Он знал, о ком речь.
— Минхо?
— Убийцу его семьи… я так и не нарисовал. — Голос отца стал тихим, почти шёпотом. — Десять лет в комиксе. Десять лет он его ищет. А я… я не знаю, кто это. Я просто оставил это пустым. Белое пятно.
— Аппа…
— Ничего, — отец резко оборвал себя. — Приезжай. У меня всё готово. Я тебя жду.
Связь прервалась.
Феликс убрал телефон и минуту стоял неподвижно, глядя в одну точку. Потом стянул халат, бросил его в корзину для грязного белья и подошёл к раковине. Вода была ледяной. Он сунул руки под струю, чувствуя, как холод обжигает онемевшие пальцы. В зеркале напротив отражалось его лицо — бледное, с синевой под глазами, с тонкими губами, сжатыми в нитку. «Ты похож на покойника», — подумал он о себе и скривился.
Через сорок минут, переодевшись в чистые джинсы и чёрную водолазку, Феликс вышел из больницы. Ночной Сеул встречал его неоном вывесок и влажным, тяжёлым воздухом, пахнущим выхлопными газами и жареным мясом из круглосуточных забегаловок. Он не стал брать такси — ноги сами понесли его к метро, но, пройдя полквартала, передумал и свернул в круглосуточный магазин.
Купил две банки холодного американо и пачку имбирного печенья. Для отца — печенье. Для себя — кофе.
Мастерская отца находилась в старом жилом комплексе, где стены помнили девяностые, а лифты пахли мочой и временем. Феликс поднялся пешком на пятый этаж — лифт он не доверял никогда, — и остановился перед обитой дерматином дверью, из-под которой пробивалась полоска света.
Ключ повернулся в замке с характерным щелчком. Внутри пахло озоном, старыми бумагами и кофеином, который уже стал частью воздуха.
— Аппа? — позвал Феликс, входя.
Мастерская встретила его хаосом. Планшеты лежали на стульях, на полу, на подоконнике. Эскизы были натыканы на стены, как листья на ветках — одни цветные, другие чёрно-белые, третьи — просто наброски углём. В центре этого бедлама на столе, заваленном огрызками и пустыми банками, стоял монитор, на котором горела последняя страница «W».
Отца в комнате не было.
— Аппа? — Феликс поставил пакет на единственный свободный угол стола и огляделся.
На диване, скомканное одеяло. На полу — тапки, брошенные как попало. В углу — мольберт с наброском, который отец так и не закончил: лицо Минхо, но какое-то… другое. Не героическое, не идеальное. Живое. Уставшее. С кругами под глазами, с опущенными уголками губ. Феликс замер, разглядывая этот портрет.
Отец никогда не рисовал Минхо таким. На страницах комикса он был безупречен — скульптурные скулы, холодный взгляд, идеальная осанка. А здесь… здесь был просто мужчина, которого загнала в угол собственная жизнь.
— Аппа! — крикнул Феликс громче, и голос его отразился от стен, разбившись о тишину.
Он прошёл вглубь комнаты, заглянул за стеллаж, где отец иногда устраивал себе «гнездо» из подушек, чтобы вздремнуть. Пусто. Заглянул в крошечную ванную. Пусто.
Сердце забилось быстрее. Что-то было не так. Воздух в мастерской казался слишком плотным, словно наэлектризованным перед грозой. Феликс вернулся к столу и уставился на монитор.
Последняя страница.
Он видел эти панели тысячи раз в процессе, но сейчас они выглядели… иначе. Краски казались глубже, тени — чернее. В последнем кадре был нарисован Минхо, стоящий на крыше отеля «Каннам». Его пиджак развевался на ветру, в руке он сжимал пистолет, а лицо его было обращено к небу.
Но небо… небо было странным.
Феликс приблизился к экрану. В верхней части кадра, там, где должны были быть облака или чистая синева, виднелась рваная белая полоса, похожая на край листа бумаги. Словно художник не закончил фон. Словно небо в этом мире просто… кончилось.
— Что за хрень? — прошептал Феликс.
Он провёл пальцем по экрану, будто пытаясь стереть этот дефект, и в этот момент монитор мигнул. Один раз. Второй.
Феликс отшатнулся.
Изображение на экране начало меняться. Не как в анимации — плавно, кадр за кадром, — а как живое. Минхо на крыше повернул голову. Феликс поклялся бы всем, чем только можно, что он это видел: нарисованный мужчина повернул голову, и его глаза — чёрные, глубокие, как колодцы — уставились прямо на него, через экран, через границу миров, которые никогда не должны были пересечься.
— Это просто глюк, — сказал себе Феликс, пятясь назад. — Это просто… чёрт, я не спал двое суток. Мне это мерещится.
Он споткнулся о стопку книг на полу, едва не упал, и в этот момент услышал звук.
Хлюпающий, влажный звук, похожий на то, как если бы кто-то наступил в лужу.
Он посмотрел на монитор.
Из экрана, из того самого места, где небо обрывалось белой полосой, на клавиатуру капала кровь. Настоящая. Жидкая. Ярко-красная, с тёмными сгустками, которые расползались по клавишам, затекая между ними.
— Аппа?! — заорал Феликс, и голос его сорвался.
Он рванул к столу, чтобы отключить монитор, выдернуть шнур из розетки, сделать хоть что-то, но его пальцы только скользнули по столу, сметая банки, стилусы и бумаги. А в следующий миг экран полыхнул белым.
Феликс зажмурился. Свет был такой силы, что проникал сквозь веки, выжигая сетчатку, и в этом белом, стерильном, невыносимом сиянии он почувствовал, как что-то обхватило его запястье.
Пальцы. Холодные, сильные, с идеально очерченными фалангами. Пальцы человека, который никогда не существовал.
— Не смей, — прохрипел голос. Не отца. Другой. Низкий, резкий, с металлическими нотками.
Феликс открыл рот, чтобы закричать, но мир ушёл из-под ног, и его потащило вперёд, в экран, в пустоту, где не было ни верха, ни низа, ни времени, а только чужое, нечеловеческое лицо, приближающееся к нему из бесконечной белизны.
Последнее, что он успел осознать — это запах.
Озон. Сталь. И почему-то — ледяной американо без сахара.
---