Твой выбор

Эдриан 

04:15 a.m.
16 мая 2023 года.

В кабинете царил полумрак, рассеиваемый лишь тусклым светом настольной лампы. В пальцах тлела сигарета, а взгляд был прикован к единственному предмету, который всегда казался мне олицетворением самой жизни.

Песочные часы.

Золотистый песок медленно перетекал из одной колбы в другую, отсчитывая секунды, минуты, часы. Не только ночного дежурства, но и времени в целом.

Время… Что это? Бесконечный поток, несущий всех к неизбежному концу, или же лишь иллюзия, созданная нашим восприятием?

Последняя песчинка коснулась дна колбы, и я перевернул стеклянный предмет, возобновив течение времени. Откинувшись на спинку кожаного кресла, глубоко затянулся сигаретой и продолжил наблюдение.

Не знаю, сколько я уже занимался этим. Может, несколько минут, а может, не один час. Время здесь, в стерильном пространстве больницы, текло как-то иначе, теряя привычные очертания. Я не следил за ним. Просто не видел в этом смысла.

Ночные дежурства, казавшиеся адом для большинства моих коллег, никогда не воспринимались мной как нечто тягостное. Скорее, наоборот. В этой тишине, нарушаемой лишь редкими шагами по коридору и слабым писком аппаратуры из соседней реанимации, я находил умиротворение. 

Пока другие врачи коротали свободные минуты за просмотром фильмов, разговорами с коллегами в ординаторской или общением со своими семьями по видеосвязи, я неотрывно наблюдал за тем, как время, подобно песку, утекает сквозь пальцы. 

Мне часто говорили, что я странный. Пока одни бросали в мою сторону заинтересованные взгляды и о чем-то перешептывались, другие, напротив, старались минимизировать контакты со мной, очевидно, воспринимая меня как городского сумасшедшего. Забавно, ведь ни одно из обследований, которые я проходил на регулярной основе, не выявило каких-либо отклонений. Что ж, результатам анализов я привык верить больше, чем необоснованным слухам и нелепым догадкам. Окружающие могут думать все, что им заблагорассудится. В конце концов, кто я такой, чтобы лишать их этого права?

Люди привыкли настороженно относиться ко всему, что отличается от них. А я действительно отличался. И вовсе не тем, что вместо привычного для других времяпровождения мог часами наблюдать за работой старинных механизмов. Хотя, наверное, и этим тоже. И все-таки главное отличие заключалось в другом. В каком-то внутреннем ощущении, в понимании вещей, недоступном большинству. Я видел жизнь иначе, как что-то большее, чем просто набор событий и переживаний. Как сложную симфонию, в которой каждый звук и каждая нота имеют свое значение.

Я любил ночные дежурства. В такие минуты я мог побыть наедине с собой, со своими мыслями и сомнениями. Мог позволить себе остановиться и просто подумать. А думать было о чем. О жизни и смерти, о надежде и отчаянии, о боли и исцелении. 

А еще… о ней…

Эвелин Нортон – девушка, которая ворвалась в мою жизнь настолько неожиданно, что я даже не успел ничего понять. Я был не из тех людей, кого легко удивить, но в ту ночь, когда ее доставили в больницу после несчастного случая на дороге, испытал не просто удивление, а настоящий шок. Я и подумать не мог, что когда-нибудь встречусь с ней.

Снова…

Эвелин до сих пор думает, что наша первая встреча состоялась в стенах больницы. Что ж, пусть и дальше считает, что я проводил операцию, а позже доводил до полного выздоровления девушку, сведения о которой мне были известны лишь из ее медицинской карты. Пусть полагает, будто мои попытки дистанцироваться от нее были продиктованы исключительно врачебной этикой. Пусть верит в то, что была для меня одной из многих, пока наши отношения не зашли дальше.

Я не собирался разуверять ее в этом, хоть и знал, что девушка заслуживает того, чтобы знать правду. Правду о том, кто я. О том, чем на самом деле были продуктивны мои слова и поступки. О том, что я испытывал каждый раз, когда слушал ложь из ее уст, которую когда-то преподнесли ей как правду и в которую заставили поверить.

А еще о том, что наша история началась задолго до той роковой ночи, когда она оказалась на грани жизни и смерти.

Я знал об Эвелин многое. Даже то, чего не знала она сама. Однако у меня и в мыслях не было делиться с ней данной информацией. Вовсе не из-за того, что она могла не поверить мне, и даже не потому, что правда оказала бы негативное влияние на ее эмоциональное состояние и тем самым усугубила течение болезни. Да, подобные обстоятельства можно было рассматривать как веские поводы для молчания, но основная причина заключалась в другом.

Это была не моя тайна, а значит, я не имел права раскрывать ее.

В окружении Эвелин был как минимум один человек, который знал правду лучше, чем кто-либо другой. Он мог с самого начала рассказать все как есть либо же дождаться подходящего момента и сделать это потом. Однако жестокой правде он предпочел менее болезненную ложь, а, осознав, что на горизонте появился тот, кто способен пролить свет на события многолетней давности, поспешил взять ситуацию в свои руки. 

Прошло более двух месяцев с момента нашего последнего разговора, но я до сих пор помнил его в мельчайших подробностях. Я не давал этому человеку обещаний, что сохраню тайну, однако, надеюсь, он и без них понял одну простую вещь:

Эвелин никогда не узнает правду. По крайней мере, от меня.

* * *

В тот вечер я настолько погрузился в заполнение отчетов, что даже не заметил, как моя смена подошла к концу. Хотя даже если бы и заметил, все равно бы задержался на рабочем месте. В отличие от своих коллег, я не спешил покидать стены больницы. Дом никогда не был для меня местом, куда хотелось возвращаться. Он являлся чем-то вроде перевалочного пункта между бесконечными дежурствами и редкими вылазками на природу.

Когда я закончил последний отчет, стрелка на часах уже перевалила за десять. Выключив компьютер, я откинулся на спинку кресла и потер уставшие глаза. В ординаторской давно не было никого, кроме меня. Коллеги по смене разошлись по домам, а остальные приступили к своим обязанностям, едва переступив порог больницы.

«Пожалуй, и мне пора домой. Поспать пару часов точно не будет лишним», – решил я, когда, приступив к изучению очередной истории болезни, понял, что буквы плывут перед глазами, а мозг отказывается воспринимать информацию.

Переодевшись и накинув на плечо барсетку, я вышел из ординаторской и направился к лифту. Спустившись на первый этаж, оказался в вестибюле, но не успел преодолеть и половину пути до дверей с надписью «Выход», как услышал встревоженные голоса врачей и рев сирены «скорой помощи» за окнами больницы.

В следующую секунду двери резко распахнулись и в приемное отделение вкатили каталку, на которой лежала совсем юная девушка. Ее бледное лицо было в ссадинах, а одежда пропиталась кровью. 

Вокруг царила суматоха, крики, команды. Я инстинктивно шагнул в сторону, уступая дорогу, когда девушку повезли к лифту.

– Эвелин Нортон. Двадцать один год, – сообщил один из врачей «скорой помощи» и, когда кто-то задал ему вопрос, который я не расслышал, ответил: – Сбита на дороге в центре города.

Я застыл как вкопанный. Врачи и медсестры проносились мимо меня, продолжая говорить без умолку, но я больше не слышал ничего. Повернув голову, я провожал взглядом девушку, чье имя эхом отдавалось в моем мозге, заглушая все остальные звуки.

Эвелин... Эвелин Нортон… Нет, этого не может быть…

– Готовьте третью операционную!

Мой затуманенный разум постепенно начинал улавливать команды, раздающиеся со всех сторон, но тело по-прежнему отказывалось подчиняться.

Кто-то задел меня плечом, и я наконец очнулся. Не дав себе ни секунды на размышления, бросился к лифту, но тот уже уехал. Я рванул по лестнице на третий этаж, пропуская ступеньки. Мчался по коридору, ощущая, как сердце ударяется о ребра, а по венам разливается адреналин.

Влетев в ординаторскую, я столкнулся с удивленным взглядом своего коллеги, который, судя по всему, только что закончил вечерний обход.

– Ты когда вернулся? – поинтересовался Дин, явно не ожидавший встретиться со мной после окончания моей смены.

Сразу видно – новенький. Те, кто работают со мной достаточно долгое время, вряд ли бы задали такой вопрос. Их скорее удивило бы мое отсутствие на рабочем месте, чем нахождение здесь круглые сутки.

– Я и не уходил, – ответил я, бросая на стол барсетку и снимая с запястья часы.

На автомате накинув халат, вышел из ординаторской и направился в сторону санпропускника. В коридоре мой взгляд задержался на рыдающей рыжеволосой девушке, стоявшей рядом с парнем, на лице которого отражалась смесь страха и вины.

– Это все из-за тебя, Марк! – обвиняла девушка, хаотично нанося удары в плечо молодого человека. – Клянусь, если Эвелин умрет, я тебя в порошок сотру!

– Я не хотел… – бормотал тот, запустив пальцы в темные волосы и отчаянно мотая головой. – Я же не думал, что все так получится!

Решив не придавать значения этой сцене, я прошел мимо спорящих, но уже в следующую секунду остановился, услышав за спиной приближающиеся шаги и голос, который не слышал уже много лет, но который без труда узнал бы среди тысячи других.

– Доктор, постойте! – окликнул мужчина, и я ощутил, как по позвоночнику прошелся холодок.

Обернувшись, я молча смотрел на того, с кем не рассчитывал когда-либо встретиться. Седые волосы, бледная кожа и покрасневшие от слез глаза. В этом человеке я сразу узнал мистера Нортона, отца Эвелин. Время не пощадило его, хотя черты лица остались прежними, а боль в глазах, которую я видел во время нашей последней встречи, казалось, усилилась в разы.

– Доктор… – начал мужчина, остановившись на расстоянии вытянутой руки, и замолчал, очевидно, не зная, как ко мне обратиться.

– Нельсон, – подсказал я, в упор смотря в его серые глаза и зная, что реакция не заставит себя ждать.

На лице Дэвида отразилось узнавание, но вместе с тем в его глазах мелькнуло сомнение. Он словно не верил в то, что перед ним стою именно я. А может, просто не хотел в это верить. Его взгляд скользнул по инициалам на моем бейдже, и, похоже, в ту самую секунду мужчина осознал: это не совпадение.

Я уверенно расправил плечи, выдерживая его зрительный натиск, пока он молча изучал мое лицо, словно пытаясь сопоставить с образом из прошлого.

Все верно, Дэвид. Ты не ошибся. Я действительно тот, кого ты предпочел бы никогда не встречать на своем пути. Тот, кого ты наверняка пытался забыть, но вспоминал каждый раз, когда предпринимал очередную попытку заглушить боль алкоголем. Тот, в чьих руках прямо сейчас находилась жизнь твоей дочери.

За то время, что я прокручивал в голове свой внутренний монолог, отец Эвелин не произнес ни слова. Он лишь смотрел на меня, словно я был призраком прошлого, который появился исключительно для того, чтобы окончательно разрушить его жизнь.

Так, ладно, это уже начинало раздражать.

– Мистер Нортон, я спешу, – напомнил я. – Поэтому, если у вас нет никаких вопросов…

– Моя дочь будет жить? – его голос дрогнул на последнем слове, и я почувствовал, как внутри меня что-то оборвалось.

Я знал, что он хочет услышать, но дать гарантию в такой ситуации было невозможно.

– Мы сделаем для этого все возможное, – заверил я, прежде чем уйти, оставив Дэвида наедине с его болью.

И мы действительно сделали. В ту ночь я боролся за жизнь Эвелин так, как не стал бороться бы даже за свою собственную. Я знал, что будущее этой девушки зависит от того, смогу ли я забыть прошлое и просто выполнить свою работу. Работу, которую я умел выполнять лучше всего.

Ее сердце останавливалось дважды, и каждый раз, когда это происходило, я чувствовал, что теряю не только пациентку, но и часть себя. Ухудшение показателей отзывалось во мне эхом собственной утраты, а осознание того, что жизнь Эвелин ускользает сквозь мои пальцы, доводило до отчаяния.

Я никогда не пропускал чужую боль через себя. Ежедневно наблюдал за страданиями других, видел рождение и смерть на каждом углу, но воспринимал их как что-то абстрактное, не имеющее ко мне отношения. Я сохранял хладнокровие даже в самых критических ситуациях. Действовал как хорошо отлаженный механизм, не давая себе права на ошибку.

Однако в ту ночь все было иначе. В каждой инъекции адреналина, в каждом разряде дефибриллятора и каждом движении скальпеля я видел нечто большее, чем просто выполнение профессионального долга. Я вел борьбу не только за жизнь Эвелин, но и за возможность искупить свои прошлые ошибки. Доказать себе, что способен дарить надежду, а не только отнимать ее. 

Ближе к утру, когда рассвет начал окрашивать небо за окном в бледно-розовый цвет, состояние Эвелин стабилизировалось. Она дышала самостоятельно, ее сердце билось ровно, и показатели медленно, но верно шли вверх.

– Сообщишь ее отцу? – спросил мой ассистент Кайл, когда я бросил очередной взгляд на монитор, линия на котором дарила уверенность в том, что Эвелин будет жить.

– Сообщи ты, – устало выдохнул я, зная, что сейчас не готов к разговору с Дэвидом. 

Хотя кого я обманывал? Наверное, я никогда не буду готов к разговору с этим мужчиной. Да, возможно, то, что я приложил руку к спасению его дочери, могло заставить его посмотреть на меня иначе. Увидеть во мне человека, а не монстра, которым он считал меня все эти годы. Но я знал, что прошлое никуда не делось. Оно всегда будет между нами, как невидимая стена, напоминая о том, что однажды у Дэвида забрали гораздо больше, чем я смогу когда-либо вернуть.

Кайл вернулся через пару минут. Парень коротко кивнул мне, и я понял, что он выполнил мою просьбу. 

Теперь Дэвид знал, что его дочь выжила. Несколько часов назад я сказал ему, что сделаю для этого все возможное, и сдержал свое слово. Я понятия не имел, что он чувствует сейчас, но надеялся, что хоть немного боли в его сердце утихнет.

– Он хочет видеть тебя, – добавил Кайл после короткой паузы, на что я лишь отрицательно покачал головой.

– В другой раз.

Во взгляде ассистента проскользнуло недоумение, однако с его губ не сорвалось ни единого вопроса, и я был благодарен ему за это.

Пожалуй, впервые я вел себя подобным образом. Каким бы ни был исход, я всегда сам сообщал новости родственникам. Плохие или хорошие, неважно. Считал это своим долгом. А еще я никогда не убегал от разговоров, даже если они не предвещали ничего, кроме проблем и разочарований.

Но сейчас я просто не мог поступить иначе. Не мог видеть отца Эвелин. Не мог слушать слова благодарности, которые он бы наверняка произнес, и при этом видеть в его глазах немой укор. Я привык ко многому, однако существовали вещи, которые были выше моих сил. И встреча с Дэвидом Нортоном определенно занимала первое место в этом списке.

Когда я вышел из операционной, в коридоре не было никого из знакомых Эвелин. Добравшись до своего кабинета, я заперся изнутри и потерял счет времени. Не помню, сколько чашек кофе выпил и сколько сигарет выкурил в то утро.

Обычно они помогали, но в этот раз я не почувствовал эффекта. Я пытался привести мысли в порядок, но не справился с этой задачей. Мне нужно было время. Время, чтобы сделать выводы из прошлого, переосмыслить настоящее и подумать о будущем. А еще… чтобы принять тот факт, что наша встреча с Дэвидом была не последней. Пока его дочь находилась в больнице, мое взаимодействие с ее отцом было неизбежным. 

Что ж, в таком случае мне оставалось лишь надеяться на то, что Эвелин быстро пойдет на поправку.

* * *

На часах не было и пяти утра, когда я решил на пару минут прикрыть глаза, чтобы хотя бы как-то снять напряжение. А когда снова открыл их, увидел, что часовая стрелка приближается к цифре девять. 

Я мысленно проклял себя за то, что позволил себе сон на рабочем месте, и потянулся в кресле, разминая затекшие мышцы. По идее, сейчас была не моя смена, но это не означало, что можно давать себе поблажки.

Соберись, Нельсон! Раз уж ты здесь, то должен выполнять свою работу, а не тратить время на такую ерунду, как сон.

Первым делом я решил проведать Эвелин. Девушка была в сознании, но слабо реагировала на внешние раздражители. Уверен, она даже не понимала, где находится и что вообще происходит. Это было неудивительно. По правде говоря, я вообще не ожидал, что Эвелин так быстро придет в себя.

Убедившись, что ее состоянию ничего не угрожает, я тихо вышел в коридор и в ту же секунду столкнулся лицом к лицу с каким-то мужчиной. От неожиданности я отшатнулся и со всей силы врезался спиной в дверь палаты.

Какого черта?..

Я уже собирался задать этот вопрос вслух, но, увидев, кто преградил мне дорогу, моментально проглотил свое возмущение.

Передо мной стоял Дэвид Нортон. Высокий, сдержанный, одетый в больничный халат, он вполне мог бы сойти за медицинского работника. В глазах Дэвида плескалась усталость, но взгляд оставался пронзительным и холодным. Он смотрел на меня так, словно видел насквозь, и от этого становилось не по себе.

Напряжение повисло в воздухе, словно тяжелый занавес. Впервые за долгое время я почувствовал себя загнанным в ловушку. Причем в прямом смысле этого слова. Отец Эвелин специально встал так, что я оказался зажат между ним и дверью в палату, не имея возможности ни обойти его, ни отстраниться.

Впрочем, пасовать перед кем-то я не привык, а потому уже через секунду уверенно расправил плечи и посмотрел Дэвиду прямо в глаза.

– Мисс Нортон пришла в себя, – перешел я сразу к делу, решив обойтись без банальных приветствий и дежурных улыбок. – Пока отмечается спутанность сознания, но это обычное явление после травмы головы. Если хотите, можете зайти к ней, но только ненадолго.

Дэвид кивнул, и я сделал то же самое, сам до конца не понимая зачем. Мужчина отошел в сторону, освобождая проход, и я воспринял это как знак того, что разговор окончен. Однако стоило мне сделать шаг, как его пальцы сомкнулись на моем запястье, удерживая меня на месте.

Я крепко сжал челюсти, с трудом сдерживая порыв отдернуть руку. С раннего детства я ненавидел чужие прикосновения, и с годами эта особенность переросла в стремление любой ценой избегать любых проявлений физической близости с окружающими. Безусловно, в мире были люди, ради которых я мог сделать исключение, вот только человек по имени Дэвид Нортон явно не входил в их число.

Медленно повернув голову, я взглянул на руку Дэвида, крепко сжимавшую мою, а затем поднял взгляд к его глазам. Я не проронил ни слова, но, думаю, отцу Эвелин хватило моего взгляда, чтобы понять: 

Не стоит нарушать мои границы.

Дэвид отпустил мою руку, и я сделал шаг назад, наконец оказавшись от него на той дистанции, которую всегда считал для себя комфортной при общении с людьми.

– Мне нужно поговорить с вами, доктор Нельсон, – голос мужчины был тихим, однако в нем звучали стальные нотки. – И, боюсь, этот разговор не терпит отлагательств.

Я оценил его подход. Кратко, по существу и без лишних предисловий. Никогда не понимал людей, которые готовят почву для разговора до тех пор, пока не забудут, о чем вообще собирались сказать.

– Я вас слушаю, – в тон ему ответил я, спрятав руки в карманы халата.

Внутренне я был готов к чему угодно. Дэвид мог с одинаковой долей вероятности как поблагодарить меня, так и обвинить во всех смертных грехах. Однако то, что я услышал, поразило меня настолько, что на несколько мгновений я лишился дара речи.

– Доктор Нельсон, моя дочь многого не знает о своем прошлом, – произнес он тихо, словно боясь быть услышанным. – Полагаю, вы понимаете, о чем я.

Мне потребовалось не более двух секунд, чтобы догадаться, к чему он клонит. Меня с Дэвидом не объединяло ничего, кроме одного события в прошлом, о котором я пытался забыть все эти годы, но которое то и дело напоминало о себе. Не так, конечно, как сейчас, когда я буквально лицом к лицу столкнулся с человеком, которого надеялся больше никогда не встречать на своем пути, но все же.

Я не мог быть на сто процентов уверен в том, чего именно хотел от меня Дэвид, но кое-что понял сразу: 

Все это время он лгал своей дочери, а теперь, когда на горизонте замаячил носитель информации, решил перестраховаться. Интересно, что последует дальше: угрозы, уговоры, шантаж? От Дэвида Нортона можно ожидать чего угодно, это я понял уже очень давно.

– Догадываюсь, – сухо ответил я, переводя взгляд на информационный стенд за его спиной.

– Я считаю, что ложь во благо существует, ведь правда порой способна не только ранить, но и убить, – твердо заявил мистер Нортон, словно пытаясь донести до меня непреложную истину. – Можете осуждать меня, но это мое мнение.

Я лишь пожал плечами.

– Не мне вас судить.

У меня никогда не было привычки делать выводы, не зная всей истории. Да и разобравшись в ситуации, я не спешил осуждать кого-либо только за то, что на его месте поступил бы иначе. 

Полагаю, судить других имел право лишь тот, кто сам был безгрешен. У меня же, напротив, было столько грехов, что если ад существовал, мне, наверное, предстояло пройти каждый из его кругов минимум три раза.

Я не знал, по какой причине Дэвид решил скрыть от дочери правду, но не собирался лезть к нему с расспросами. Будь моя воля, я бы прямо сейчас завершил этот разговор и больше никогда к нему не возвращался. Однако Дэвид явно собирался сказать что-то еще, а потому мне оставалось лишь молча ожидать продолжения.

– Прошло немало лет, – снова заговорил он, не сводя с меня глаз. – Но я уверен, что ваши воспоминания так же свежи, как и мои.

– Такое не забывается, – подтвердил я, вновь ощущая на себе тяжесть его взгляда, которым он награждал меня всякий раз, когда мы встречались.

– Верно, – кивнул Дэвид, поправляя очки в тонкой оправе. – К тому же, как выяснилось, призраки прошлого имеют свойство возвращаться тогда, когда мы меньше всего этого ожидаем.

По его многозначительному взгляду было понятно, кого он считал тем самым «призраком прошлого». Пожалуй, эта встреча и вправду стала для него неожиданностью. И, увы, далеко не приятной.

Прошел двадцать один год с момента нашего последнего разговора, а я до сих пор помнил все, что мы сказали друг другу в тот вечер, когда я стоял на крыльце его дома и сжимал в руках фотографию, которую склеивал по кусочкам за пару часов до этого.

* * *

– Пошел вон! 

Это было первым, что я услышал, когда входная дверь распахнулась и на пороге появился высокий темноволосый мужчина, в глазах которого не было ничего, кроме убийственного холода и с трудом подавляемого раздражения.

На тот момент Дэвиду было едва ли больше, чем сейчас мне, и он только что пережил событие, которое разделило его жизнь на «до» и «после». Впрочем, тот день стал переломным не только в его жизни.

– Папа, кто это? – внезапно послышался чей-то неуверенный голосок, а следом за ним в комнате раздался детский плач.

Я перевел взгляд за спину Дэвида и увидел растерянного мальчишку лет пяти. Он смотрел на отца непонимающим взглядом, а на его руках тем временем надрывался от плача розовый сверток, который мальчишка прижимал к груди и слегка покачивал, пытаясь успокоить.

– Спенсер, иди наверх и уложи Эвелин спать, – приказал Дэвид, не поворачивая головы. 

«Эвелин, – мысленно повторил я. – Так вот, как ее зовут».

Брат девочки настороженно смотрел на отца, похоже, впервые в жизни видя его в таком состоянии, а взгляд Дэвида по-прежнему был сосредоточен на десятилетнем госте, которому хватило наглости заявиться к нему домой после случившегося. Кажется, в тот момент его действительно не интересовало больше ничего, кроме этого обстоятельства. Даже собственные дети.

Несколько секунд Спенсер переводил взгляд с меня на своего отца, а маленькая девочка у него на руках продолжала надрывно кричать, словно ощущая царящее в воздухе напряжение. Наконец мальчик направился к лестнице и скрылся на втором этаже, а Дэвид сделал шаг в мою сторону.

– Ты не услышал?! – рявкнул он так, что у меня зазвенело в ушах. – Проваливай!

Уверен, мистер Нортон собственноручно спустил бы меня с крыльца, если бы не костыль, на который он опирался все время, что разговаривал со мной. Сквозь тонкую ткань его футболки просвечивали бинты, а на лице по-прежнему были видны следы недавно пережитого кошмара. 

Сейчас я мог бы дать прогноз, сколько времени займет процесс реабилитации, но тогда наивно полагал, что Дэвид больше никогда не сможет вернуться к полноценной жизни. Впрочем, кое в чем я оказался прав. Да, он восстановился физически, но вот его психологическое состояние едва ли подлежало восстановлению.

Тогда я не знал, что значит потерять близкого человека. Не мог даже представить, каково это – в одночасье лишиться кого-то, кто был неотъемлемой частью твоей жизни, а потом осознать, что виновник трагедии не понес заслуженного наказания.

Я сумел в полной мере прочувствовать боль Дэвида только спустя годы, когда сам оказался в подобной ситуации. Вот только в моем случае виновного можно было найти без показаний очевидцев и проведения проверок. Достаточно было лишь посмотреть в зеркало. 

– Я даю тебе три секунды, чтобы уйти, Нельсон, – прошипел Дэвид, прожигая меня стальным взглядом. – Или пеняй на себя.

Я не сдвинулся с места. Просто стоял и смотрел ему в глаза, ощущая на себе всю силу ненависти того, кто еще совсем недавно, возможно, даже не знал, что может испытывать это чувство.

Дэвид сделал шаг вперед, собираясь захлопнуть дверь перед моим носом, но замер, увидев снимок, который все это время я держал в руках. Гнев в его глазах сменился болью и, готов поклясться, в тот момент я впервые пожалел о том, что пошел на поводу у того, кто принес в эту семью смерть и разрушение. Того, кто никогда не сожалел о своих поступках и едва ли знал значение слова «раскаяние». Того, кто превращал в ад жизни всех, кого знал, и за чьи ошибки мне только предстояло расплатиться.

– Я подумал, что вы захотите сохранить этот снимок, – сказал я и, протянув фотографию мистеру Нортону, развернулся, чтобы уйти. 

Что-то подсказывало мне: это не последняя наша встреча. Как бы мне ни хотелось уйти и больше никогда не напоминать о себе, я понимал, что должен поступить по-другому. Должен вырасти и сделать все, чтобы искупить вину за то, чего я не делал, но во что оказался втянут по воле других людей.

Я знал, что непременно выполню свое обещание. Когда и как – было вопросом времени и обстоятельств, а пока мне оставалось только ждать. Делать выводы, учиться на чужих ошибках и постараться не совершить собственные. А еще не стать таким, как он…

Когда-то я дал себе слово, что никогда не позволю себе опуститься до уровня человека, который жил только для того, чтобы портить жизнь другим. Сказал, что стану лучше. Что превзойду его во всем. 

Насчет последнего не ошибся. Я действительно превзошел его. По степени жестокости, по масштабу разрушений, что оставил за собой, и по количеству сломанных судеб, каждую из которых я уничтожил собственными решениями и поступками.

Маленький мальчик с большими амбициями долгие годы сопротивлялся тому, кто пытался склонить его на темную сторону, даже не догадываясь, что эта сторона давно стала частью его самого. 

Говорят, можно уйти от чего угодно, но только не от себя. Рано или поздно ты проиграешь, даже если сделаешь все, чтобы одержать победу в борьбе с самим собой. Даже если будешь годами подавлять свою сущность, бороться с тьмой, что господствует в твоей душе, и руководствоваться исключительно благими намерениями. Теми самыми, которыми вымощена дорога в ад.

Маленький Эдриан верил, что станет исключением из этого правила, а взрослый убедился в том, что победа добра над злом – всего лишь вымысел, в который нас заставляют верить с самого детства. 

Свет не рассеивает тьму, а оказывается поглощен ею. Жаль, что мне потребовалось так много времени, чтобы это понять.

* * *

– Я до сих пор храню тот снимок, – голос Дэвида нарушил затянувшуюся паузу, а вместе с тем и поток моих мрачных мыслей.

– Понятно, – ответил я, отгоняя воспоминания и снова заглядывая в его глаза.

На этот раз в них не было ни ненависти, ни боли. Только усталость и какая-то надежда. Надежда на то, что я смогу понять его. Или, как минимум, выполню просьбу, которую он до сих пор не озвучил, но о которой я догадался и без слов.

– Я тогда был сломлен, – продолжал Дэвид, опустив глаза и рассматривая бахилы на своих ботинках. – Не знал, как жить дальше. Но потом посмотрел на ту фотографию и понял, что должен жить. Ради нее. Ради них.

Я молчал, понимая, что он не нуждается в моем ответе. Просто слушал, стараясь уловить каждое его слово, каждый оттенок в голосе. Сама мысль о том, что Дэвид Нортон откровенничает с тем, кого ненавидел уже больше двадцати лет, казалась абсурдной, но он действительно делал это и мне оставалось лишь принять это обстоятельство.

– Эвелин росла, – снова заговорил он после того, как выдержал паузу. – Задавала вопросы. Хотела знать правду. А я не мог рассказать все, понимаете? Просто не мог.

Наверное, мистер Нортон ждал, что я отвечу хотя бы что-то, но я продолжал молчать. Ком в горле мешал говорить. Да и что тут скажешь? Я всегда был тем человеком, который считал, что каждый заслуживает того, чтобы знать правду, однако осуждать Дэвида за то, что тот не нашел в себе сил рассказать ее собственной дочери, не мог. Да и не имел права.

Наконец Дэвид поднял голову и снова посмотрел на меня. Твердо, уверенно, но вместе с тем недоверчиво. Он словно ждал от меня какого-то подвоха.

Что ж, пусть ждет дальше, если ему так хочется.

– Скажите, доктор, мне стоит беспокоиться о том, что…

– Послушайте, мистер Нортон, – на выдохе перебил я, с трудом сохраняя самообладание. – Моя задача как лечащего врача – довести вашу дочь по полного выздоровления, а не делиться с ней тайнами ее семьи. Поэтому нет, об этом вам беспокоиться точно не следует.

В коридоре повисла тишина, нарушаемая лишь мерным писком медицинского оборудования за дверью палаты. Царящее в воздухе напряжение давило на плечи, а волна раздражения, поднимающаяся внутри меня, грозила вырваться на волю, как бы я ни старался подавить ее.

Меня определенно нельзя было назвать хорошим человеком, однако даже у такого негодяя, как я, были свои границы. Границы, которые я бы не переступил ни при каких обстоятельствах. Дэвид мог не переживать за то, что его просьба будет выполнена. Если я что-то и умел делать хорошо, помимо выполнения профессиональных обязанностей, так это держать язык за зубами.

– Спасибо за понимание, – наконец кивнул мистер Нортон, хотя в его глазах все еще плескалось сомнение. – Я верю в то, что вы сдержите свое обещание. Одно уже сдержали.

Я слегка вскинул брови, ожидая, когда он пояснит, о каком обещании идет речь.

– «Я буду спасать чужие жизни, а не разрушать их», – некогда сказанная мной фраза слетела с его губ настолько легко и непринужденно, словно он только и ждал момента, чтобы напомнить мне о ней. – Помните день, когда сказали мне эти слова? 

Мое молчание было лучшим подтверждением. Тот день врезался в память намертво, и даже спустя годы я мог дословно воспроизвести каждую фразу, сказанную им, и каждое обещание, данное мной.

Похоже, Дэвид действительно верил в то, что я сдержал свои слова. Этот человек многого не знал обо мне, а потому я не мог осуждать его за такую наивность.

– Откуда вам знать, сдержал я это обещание или нет? – горько усмехнулся я.

– Сегодня вы спасли мою дочь, – без раздумий ответил мистер Нортон. – И вы ежедневно спасаете тех, кто находится на волоске от смерти.

– Я всего лишь выполняю свою работу, – пробормотал я, искренне не понимая, с чего вдруг Дэвид начал выискивать во мне задатки добродетели.

– И все же это о многом говорит, – не унимался мужчина, вот только я знал себя намного лучше, чем человек, который не имел ни малейшего представления о том, в кого я превратился за эти годы, а потому не собирался соглашаться с его точкой зрения.

– Это не говорит ни о чем, – отрезал я, в упор глядя в его глаза, которые, казалось, прожигали меня насквозь. – Не стоит судить о людях по их профессии, мистер Нортон. Быть может, я разрушил намного больше жизней, чем спас.

Мои слова повисли в воздухе, словно ядовитый туман, а желание Дэвида спорить со мной испарилось за долю секунды. Сжав губы в тонкую линию, он молчал, не зная, что ответить, а я вдруг почувствовал, что наслаждаюсь его замешательством.

Черт, да что со мной не так?!

– Мистер Нортон!

Мы с Дэвидом синхронно повернули головы, глядя на человека, который прервал нашу напряженную беседу.

Откидывая с лица волнистые пряди, к нам мчалась та рыжеволосая девушка, которую я видел в коридоре этой ночью. Остановившись по правую руку от Дэвида, она поочередно оглядела нас и, похоже, не смогла не заметить напряженную обстановку, воцарившуюся между нами.

– Что с Эвелин? Ей стало хуже? – испуганно спросила девушка, ее взгляд, полный беспокойства, метался между нами, словно ища признаки, которые могли бы подтвердить ее наихудшие опасения.

– С ней все в порядке, Бритни, – поспешил заверить ее Дэвид. – Нам даже разрешили проведать ее.

«Нам? Вообще-то речь шла только о близких родственниках, к которым Бритни явно не относится», – собирался возразить я, но вместо этого лишь молча кивнул. По правде говоря, сейчас я был готов впустить в палату хоть десять человек, лишь бы этот разговор поскорее прекратился.

В глазах Бритни заблестели слезы облегчения, и Дэвид обнял ее за плечи, пытаясь поддержать, хотя в тот момент сам больше всех нуждался в поддержке.

Оставаться здесь дальше не имело смысла. Собравшись с мыслями, я направился в свой кабинет. Нужно было отвлечься, погрузиться в рутину, чтобы не дать мрачным мыслям окончательно поглотить меня.

– Доктор Нельсон, – окликнул меня отец Эвелин, когда я уже почти скрылся за поворотом.

Я остановился, но не обернулся. Лишь слегка повернул голову, размышляя над тем, что еще ему может быть нужно от меня после того, как он убедился в том, что его тайна останется нераскрытой.

– Спасибо, – сказал Дэвид. – Я никогда не забуду того, что вы сделали для моей дочери.

Его слова звучали искренне, однако я знал, что эта фраза имела продолжение, которое Дэвид не озвучил, но которое и так было известно нам обоим.

«Как не забуду и того, как вы когда-то разрушили мою жизнь».

Именно так должна была завершиться его благодарность, и, как знать, быть может, только присутствие Бритни остановило его от того, чтобы напомнить мне об этом.

– А вы постарайтесь, мистер Нортон, – безэмоционально произнес я и, не дожидаясь ответа, продолжил свой путь.

Хотелось как можно скорее остаться наедине с самим собой, вернуться в свой мир, где не было места ни надежде, ни сочувствию, ни благодарности. Лишь работа, рутина и постоянная борьба с самим собой.

В кабинете я рухнул в кресло и закрыл глаза, пытаясь унять внезапно нахлынувшую головную боль. Разговор с Дэвидом вымотал меня сильнее, чем бессонные ночи и многочасовые операции. Внутри бушевал ураган противоречий. 

С одной стороны, я выполнил свой долг и, кажется, даже заслужил благодарность человека, который ненавидел меня всей душой. С другой – слова Дэвида и собственные воспоминания растревожили старые раны, заставив вспомнить о том, что я так долго пытался забыть. О том, кем я был когда-то и кем стал сейчас.

На автомате я вытащил из ящика стола пачку сигарет и зажигалку и, наплевав на запрет, закурил прямо в кабинете. Дым заполнил пространство, создавая зыбкую завесу между мной и реальностью. Реальностью, которая в одно мгновение соединила в себе прошлое и настоящее и едва не похоронила меня под тяжестью совершенных ошибок.

Я снова затянулся, чувствуя, как никотин растекается по венам, немного притупляя боль от нахлынувших воспоминаний. Нужно было собраться. В этом месте ни у кого не было права на ошибку, а значит, мне стоило отбросить все, что так или иначе могло повлиять на мою деятельность.

Я – Эдриан Нельсон, и моя работа – спасать жизни. Даже если моя собственная жизнь уже давно похожа на руины.

Взяв себя в руки, я вернулся к работе, стараясь сосредоточиться на текущих задачах. Но в глубине души знал, что встреча с прошлым оставила глубокий след, который еще долго будет напоминать о себе. А еще что-то подсказывало, что эта ночь изменила все, и, как бы я этого не хотел, отныне прошлое станет частью моего настоящего. 

Я помотал головой, не желая даже думать об этом. Мне искренне хотелось верить, что как только пациентка выздоровеет, моя жизнь вернется на круги своя. Я больше никогда не пересекусь ни с Эвелин, ни с ее отцом, а значит, мне не придется ежедневно возвращаться в прошлое, чтобы заново испытывать то, через что я не пожелал бы пройти даже злейшему врагу. Меня с этой семьей больше ничего не будет связывать, и, пожалуй, это станет лучшей новостью на ближайшее время.

* * *

Если бы пару месяцев назад кто-то сказал мне, что наши отношения с Эвелин зайдут так далеко, я бы рассмеялся. В мире существовало не так уж много вещей, которые я находил забавными, но подобный абсурд явно входил в их число.

Но жизнь, как известно, полна сюрпризов. И вот я уже не могу выкинуть эту девушку из головы. Ее улыбка, ее глаза, полные жизни, даже несмотря на болезнь, – все это каким-то образом зацепило меня. Я видел в ней что-то настоящее, что-то, чего мне так давно не хватало. И чем больше я пытался оттолкнуть ее, тем сильнее она притягивала меня к себе.

Поначалу я действительно старался держать дистанцию. И дело было не только в моей убежденности в том, что врач и пациент – это разные полюса, а потому любые отношения между ними невозможны. В случае с Эвелин все было намного сложнее. Любое сближение с ней могло привести к тому, что похороненные под завесой прошлого тайны всплывут на поверхность, разрушив все, что я так тщательно выстраивал годами. Я не мог допустить этого. И подвести Дэвида, который верил в то, что я сохраню тайну, тоже не мог.

Первое время наше общение ограничивалось моими вопросами о ее самочувствии и ее саркастичными ответами на них. Однако со временем что-то изменилось. Любопытство и открытость этой девушки обезоруживали, а ее желание узнать меня настоящего вызывало во мне одновременно раздражение и интерес.

Эвелин была одной из немногих, кого не отталкивал мой холод. Напротив, она видела ту часть меня, которую я так усердно прятал от всего мира. И, к моему удивлению, ей, кажется, нравилось то, что она видела.

Однажды я узнал о ее диагнозе и поразился тому, как при таком раскладе ей удается сохранять оптимизм и жизнелюбие. С таким заболеванием девушка не могла в полной мере контролировать свою жизнь и наверняка осознавала: каждый ее день может стать последним. Однако она стремилась брать от жизни все. Училась, проводила время с друзьями и не теряла веру в то, что однажды все изменится.

«Знаешь, я просто хочу жить. Ложиться ночью в теплую постель и засыпать с мыслями о том, каким будет завтрашний день. Выходить на улицу, не боясь того, что эта прогулка может стать последней. Смеяться и плакать, не думая о приступах. Учиться, работать и постоянно совершенствоваться. С кем-то дружить, о ком-то заботиться, кого-то любить», – со слезами на глазах призналась она мне, когда мы в очередной раз проводили время вместе, и в тот момент я понял, что́ должен сделать. 

Когда-то я дал себе обещание: если однажды судьба сведет меня с этой семьей и кому-то из них понадобится моя помощь, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь. Со временем появились другие проблемы и переживания и я забыл о своем обещании, однако встреча с Эвелин заставила меня вспомнить о многом.

Из года в год на протяжении тринадцати лет я стремился к одной и той же цели, которая раз и навсегда поставила бы точку в этой истории. Пока Эвелин цеплялась за жизнь, я думал о смерти и, казалось, делал все, что приблизило бы меня к ней. Однако что-то удерживало меня в этом мире, не давая уйти. И, возможно, Эвелин была причастна к этому, пусть даже она сама никогда не подозревала об этом.

С того дня у меня появилась новая цель, и на этот раз она была куда более значимой, чем уход из жизни. Я знал, что должен искупить вину за прошлое. И именно Эвелин была моим шансом на искупление. Безусловно, я знал, что одно никогда не уравновесит другое, но пока есть шанс хотя бы попытаться, я буду это делать. 

На тот момент я понятия не имел, как действовать, чтобы в конечном итоге осуществить задуманное. Но точно знал, что не опущу руки. А пока мне оставалось просто быть рядом с этой девушкой. Помогать, поддерживать и вселять уверенность. Даже если для этого предстояло что-то недоговорить, в чем-то подыграть, а где-то и солгать.

Я стал проводить с ней больше времени, и с каждым днем  дистанция между нами сокращалась. Она рассказывала мне о своих увлечениях, планах и даже о своей семье. В тот момент я убедился в том, что правильно понял Дэвида там, в больнице. Эвелин действительно многого не знала, и как бы мне не хотелось быть откровенным с девушкой, которая всегда была честна со мной, я не мог себе этого позволить.

Эвелин доверяла мне все больше. Я понимал, что она видит во мне хорошего друга, возможно, даже нечто большее. Однако для меня Эвелин по-прежнему была девушкой из прошлого, перед которой я хотел искупить вину. Которой хотел подарить лучшую жизнь, прежде чем закончить свою.

Я не должен был допускать того, что произошло потом. Не должен был позволять чувствам одержать верх над разумом. Мир, в котором я жил, был полон боли, страданий и потерь, и Эвелин явно не заслуживала того, чтобы я тянул ее за собой. 

Я привык вести борьбу с самим собой, но на этот раз был не в силах сопротивляться. В какой-то момент я вдруг понял, что хочу помочь Эвелин не потому, что должен искупить вину за прошлое. И даже не из-за того, что сделать что-то для нее означало исполнить давнее обещание. Нет, больше у меня не было никаких мотивов. Теперь я просто хотел помочь девушке, которая заставила меня испытать чувства, которые, казалось, я давно разучился испытывать. Девушке, которая смогла растопить лед в моем сердце и пробудила во мне давно забытое желание жить.

Мы ни разу не говорили о своих чувствах, но Эвелин не нужны были слова, чтобы продемонстрировать их. Я видел это в каждом движении, в каждом взгляде и в каждой робкой улыбке, адресованной мне. Уверен, она хотела нормальных отношений, вот только я не мог ей их гарантировать.

Всякий раз, когда она пыталась узнать чуть больше о моем прошлом, я закрывался, а когда начинала рассказывать о себе и своей семье, мне не оставалось ничего другого, кроме как слушать и сопоставлять информацию, которой она делилась со мной, с реальными фактами. Я знал, что между нами всегда будет стоять наше прошлое, и мысль об этом заставляла меня сомневаться в том, правильно ли я поступаю, даря ей ложную надежду.

С тех пор, как отец Эвелин уехал в Хьюстон, мы стали проводить больше времени вместе. Дважды я оставался у нее с ночевой, но каждый раз уходил до рассвета, опасаясь того, что Дэвид может вернуться раньше времени. Не хотелось даже думать о том, какой была бы реакция мистера Нортона, застань он меня у себя дома, а уж тем более в спальне своей дочери. Полагаю, у него были бы все шансы заработать сердечный приступ.

Я знал, что Эвелин не слишком охотно делится с отцом информацией о своей жизни, а потому не сомневался в том, что Дэвид не в курсе того, с кем и как его дочь проводит свободное время. По правде говоря, сейчас я был даже рад, что отношения между ними далеки от доверительных. Звучит эгоистично, но какая разница?

И все же порой я задумывался над тем, что бы предпринял Дэвид, узнав о том, что его дочь влюблена в человека, которого должна ненавидеть? Разумеется, он никогда не рассказал бы ей, кто я, ведь тогда ему пришлось бы признаться и во всем остальном. А ложь длиною в двадцать один год едва ли добавила бы ему авторитета в глазах Эвелин. Однако, даже умолчав о главном, Дэвид привел бы тысячу аргументов, чтобы убедить свою дочь держаться от меня подальше.

Сомневаюсь, что хотя бы один из них показался бы девушке убедительным, однако рисковать не хотелось. Мистер Нортон не слишком часто интересовался жизнью Эвелин, но, узнав правду, точно бы не смирился с ролью стороннего наблюдателя. Мне было наплевать на то, чем все это обернется для меня, а вот добавлять проблем Эвелин не хотелось. У нее и без того их было полно.

Пусть мистер Нортон как можно дольше пребывает в неведении. Думаю, для человека, который на протяжении многих лет лгал своей дочери, это будет справедливым уроком.

Я настолько сильно погрузился в воспоминания и размышления, что даже не заметил, как опустела верхняя колба в песочных часах. Я протянул руку, чтобы перевернуть их в тот самый момент, когда дверь моего кабинета распахнулась.

– Только ты мог оставить телефон в ординаторской и даже не заметить его отсутствия, – с улыбкой заявил наш анестезиолог Роб, держа в руках мой мобильник.

Я на автомате сунул руку в карман и не нащупал там ничего, кроме пейджера. Ладно, главное, он на месте. Что касается телефона, о его существовании я бы все равно вспомнил не раньше, чем покинул стены больницы.

– Спасибо, – сказал я, когда Роб протянул мне гаджет.

– Не скучно? – поинтересовался коллега, усаживаясь на стул напротив меня. – Морган скачал новый сезон «Ходячих мертвецов», а Дин принес пиццу. Не гарантирую, что после нашествия Моргана что-то осталось, но если поторопишься, то, может, и урвешь пару кусочков. В общем, у нас весело. Присоединяйся.

Я усмехнулся.

– Мне и здесь неплохо, – с этими словами я перевернул песочные часы и, откинувшись на спинку кресла, принялся молча наблюдать за течением времени. 

Роб вопросительно поднял бровь, переводя взгляд с меня на часы, но решил оставить увиденное без комментариев.

– Ну ладно, – пожал плечами он и, хлопнув меня по плечу, добавил: – Развлекайся.

Коллега покинул кабинет, а я потянулся к телефону и только тогда обнаружил, что аккумулятор сел. Покопавшись в ящике стола, вытащил зарядное устройство и поставил телефон заряжаться. Когда гаджет «вернулся к жизни», я с удивлением обнаружил несколько пропущенных от Эвелин. Последний был сделан в половине второго ночи, и это не на шутку насторожило меня.

Не теряя времени, я набрал ее номер и, как только девушка ответила, почувствовал, как с плеч упал тяжелый груз.

– Видел пропущенные вызовы от тебя. Не мог перезвонить раньше, на работе завал, – солгал я, не решаясь признаться в том, что не имел ни малейшего понятия о том, что она вообще мне звонила.

– Ничего, я все понимаю, – ответила Эвелин, а я слушал ее голос и думал лишь о том, как сильно хочу оказаться рядом с ней.

– Ты в порядке? – спросил я, по-прежнему задаваясь вопросом, что заставило ее позвонить мне в столь позднее время.

Она ответила не сразу. Долго молчала, а после сказала то, что заставило меня убедиться в том, что мои опасения были не напрасны.

– Не беспокойся.

Я ждал, что она скажет что-то еще, но Эвелин молчала. Мне пришлось несколько раз произнести ее имя, чтобы снова привлечь внимание к телефонному разговору.

– Я тебе перезвоню, ладно? – наконец произнесла Эвелин, и на этот раз голос девушки был едва слышен. – Мне сейчас немного неудобно говорить.

– У тебя точно все хорошо? – не унимался я, хотя по ее интонации и уклончивым ответам уже знал ответ на свой вопрос.

Эвелин не ответила, и я не выдержал: 

– Моя смена заканчивается через четыре часа. Я могу приехать, если хочешь.

По правде говоря, я был готов сорваться с места хоть сейчас. Несмотря на то, что работа всегда стояла для меня на первом месте, мысль о том, что Эвелин нуждается в моей помощи, заставляла меня уже неоднократно менять свои приоритеты.

– Нет! – выпалила она настолько громко, что я опешил. – То есть… в другой раз, Эдриан. Сегодня я хочу побыть одна.

Вопросов становилось все больше, а желание немедленно отправиться к ней, несмотря на возражения, усиливалось с каждой минутой. Однако я понимал, что не имею права нарушать ее личные границы.

– Хорошо. Если ты считаешь, что так будет лучше…

– Эвелин, детка, ну где ты там? – внезапно раздался на заднем плане мужской голос. – Я уже соскучился!

Побыть одной, значит…

Я знал, кому принадлежит этот голос. Неоднократно слышал его в больнице, когда братья-близнецы Стивен и Уолтер приходили навещать Эвелин. Несмотря на то, что голоса у парней были практически идентичными, я не сомневался в том, что рядом с Эвелин сейчас находился именно Стивен.

Назвать кого-то «деткой» было для него обычным делом. Помню, как удивился, когда услышал такое обращение в адрес Бритни, рядом с которой в тот момент стоял ее парень. Но, похоже, тот уже настолько привык к выходкам своего приятеля, что вместо возмущения отреагировал улыбкой. 

Позже я не раз становился свидетелем того, как Стивен пытался флиртовать с медсестрами и практикантками, используя для этого свою фирменную улыбку и любимое слово, которым он мог назвать абсолютно любую девушку. 

Видимо, Эвелин не была исключением. Не могу сказать, что это стало для меня неожиданностью.

– Эдриан! – раздался на том конце линии голос Эвелин, но я продолжал молчать, потерявшись в мыслях.

Наверное, любой мужчина в подобной ситуации задался бы целым рядом вопросов. Я не был исключением. Вот только меня не волновало, почему он назвал ее «деткой» (ответ на этот вопрос я уже знал). Меня не насторожило и то, что посреди ночи она проводит время с другим парнем, при этом явно испытывая чувства ко мне (дружбу никто не отменял, а потому ревновать ее к Стивену было бы не просто безосновательно, а даже глупо). И все же было кое-что, что не давало мне покоя.

Эвелин никогда не умела лгать, и этот раз не стал исключением. По ее голосу я сразу догадался: что-то стряслось. Она не стала делиться проблемами со мной, но при этом позвала Стивена. Почему? Разумеется, она знает своего друга намного дольше, чем меня, но мне казалось, что между нами установилось доверие. Выходит, я ошибался.

«Может, причина в том, что Стивен, в отличие от тебя, берет трубку, когда она нуждается в помощи и поддержке?» – прозвучал на задворках сознания внутренний голос, и я сжал челюсти, ощущая злость на самого себя.

За окном мигали огни «скорой помощи», а звуки сирены становились все громче. В трубке по-прежнему звучал голос Эвелин, вот только я не слышал ничего, погруженный в свои мысли.

– Эдриан! – снова окликнула меня девушка. – Ты здесь?

– Здесь, – сквозь зубы ответил я, с трудом узнавая собственный голос.

Пейджер в кармане запищал, и я вытащил его свободной рукой, проверяя уведомление.

«Вторая операционная. Срочно».

– Слушай, если ты свободен завтра, то мы могли бы…

– Доброй ночи, Эвелин, – оборвал я, не дослушав ее предложение, и, швырнув телефон на стол, выбежал из кабинета.

– Автомобильная авария, – проинформировал меня Роб, когда я наконец добрался до операционной. – Пострадавшая – женщина тридцати трех лет. На седьмом месяце беременности.

Я замер, чувствуя, как в моей голове оживают события многолетней давности. Однако счет шел на секунды, а потому отвлекаться на воспоминания я не имел ни времени, ни права. И все же был один момент, который мне пришлось заново пережить, когда мой напарник Итан с уверенностью опытного хирурга заявил:

– Спасаем мать. В противном случае потеряем обоих.

– Нет, – возразил я, не собираясь молча принимать тот факт, что Итан так просто решает, за чью жизнь стоит бороться, а за чью нет. – Есть шанс спасти обоих.

– Как и потерять, – напомнил коллега, но я даже не думал уступать.

– Эдриан, он прав, – подал голос Роб, следя за показателями на мониторах. – Состояние критическое.

Я и сам это видел, но привык бороться до последнего. Начать гонку со временем и бросить вызов смерти – все это стало для меня таким привычным за годы работы в больнице. Однако на этот раз было кое-что еще. То, о чем не знали коллеги, но помнил я. Помнил слишком хорошо, чтобы просто взять и отступить.

– Поверь моему опыту, Нельсон, – пытался достучаться до меня Итан. – Я сталкивался с подобными случаями ранее и знаю, что при таком раскладе спасти обоих невозможно.

– Тогда позволь напомнить тебе, что каждый случай уникален, – в моем голосе звенела сталь, как и всегда, когда речь заходила о борьбе за чью-то жизнь.

Итан закатил глаза, но спорить не стал. Он знал, что когда я принимаю решение, переубедить меня практически невозможно. К тому же мой коллега был неплохим врачом и понимал: пока есть пусть даже минимальный шанс на спасение, за него нужно бороться до последнего. 

Я решительно кивнул медсестре, и та подала мне скальпель. Глубокий вдох, и я приступил к делу. Я работал на пределе своих возможностей, с ювелирной точностью выполняя каждое движение. Адреналин кипел в крови, пот струился по вискам, а в голове пульсировала лишь одна мысль:

Я должен спасти их обоих.

Напряжение в операционной росло. Мы боролись, используя все доступные ресурсы, но ситуация ухудшалась с каждой минутой. Кровотечение не прекращалось, а показатели падали с пугающей быстротой. В голове промелькнула мысль о том, что, возможно, Итан был прав, однако я быстро загнал ее на задворки сознания, не желая даже думать о последствиях, к которым может привести мое решение.

Спустя два часа мне все же пришлось смириться с тем, что опыт не подвел Итана, в отличие от амбиций, которые ослепили меня. Я сделал все, что мог, но ровная линия на экране монитора свидетельствовала о том, что этого оказалось недостаточно.

– Время смерти – 06:45, – констатировал Итан, отходя от операционного стола, а я остался стоять, не в силах сдвинуться с места.

Свинцовая тяжесть опустилась на плечи, а осознание того, что я потерпел поражение, парализовало меня. Неудача всегда тяжело давалась мне, но в этот раз все было иначе. Чувство вины разрывало изнутри, смешиваясь с горьким привкусом утраты.

Зря я не послушал Итана. Возможно, если бы я сосредоточился на спасении матери, все могло бы сложиться по-другому. Но я был слишком упрям, слишком уверен в своих силах. И вот результат – две загубленные жизни. Впрочем, чему тут удивляться? Я лишил жизни трех человек, когда еще не был врачом. Неужели думал, что профессия изменит мое истинное призвание? Увы, некоторые вещи остаются неизменными, и мне давно стоит смириться с этим.

Я ожидал увидеть осуждение в глазах коллег, услышать что-то вроде: «Мы же говорили» и всеми фибрами души ощутить их презрение, однако те смотрели на меня с сочувствием, и это было хуже всего.

Чья-то рука легла мне на плечо, и этот жест вывел меня из оцепенения.

– Не вини себя, Эд, – тихо сказал Роб. – Ты сделал все, что мог.

Его слова звучали как эхо в пустом пространстве, не принося никакого утешения. Я знал, что он пытается поддержать меня, но сейчас я не нуждался в поддержке. Я нуждался в тишине, в возможности переосмыслить произошедшее, чтобы понять, в какой момент допустил ошибку.

Я молча вышел из операционной, не глядя ни на кого, но при этом продолжая ощущать на себе взгляды коллег. Коридор казался бесконечным, а стены давили на меня, словно стремясь поглотить. Я шел, не разбирая дороги. Перед внутренним взором по-прежнему стояла ровная линия на мониторе, а запах крови преследовал меня еще долгое время после того, как я покинул операционную.

Один пропущенный от Эвелин. Это было первым, что я увидел, когда наконец вернулся в свой кабинет и взял в руки телефон. Я знал, что должен перезвонить ей и объяснить причину, по которой так резко завершил наш разговор, но вместо этого лишь выключил мобильник. Разговаривать с кем-то сейчас было выше моих сил. Как и оставаться в стенах больницы.

До конца моей смены оставался еще час, но никто не попытался остановить меня, когда спустя пятнадцать минут я покинул здание и направился к парковке. Я был настолько погружен в свои мысли, что даже растерялся, не обнаружив свою «Ауди» на привычном месте. Только потом вспомнил, на каком автомобиле добрался сюда этим утром и, не теряя времени, направился к нему.

Прошлую ночь я провел с Эвелин, но, как обычно, уехал до рассвета. Провел пару часов дома, а когда собрался ехать на работу, обнаружил, что моя машина не заводится. Ждать такси не было времени, а потому я решил воспользоваться автомобилем, за руль которого при любом другом раскладе даже и не подумал бы сесть.

Он достался мне после смерти дедушки и с тех пор стоял в гараже без дела. Я даже не переоформил его на себя, просто отогнал в гараж и лишь иногда менял детали, поддерживая автомобиль на ходу, несмотря на то, что ездить на нем не входило в мои планы. 

Я бы давно отправил машину на свалку или продал какому-нибудь коллекционеру, готовому выложить баснословную сумму за такую «диковинку», но у меня не поднялась рука сделать это. Автомобиль был единственным напоминанием о человеке, которого я всегда считал примером для подражания и на которого пытался равняться.

Мой дед был одним из лучших хирургов Далласа, а его достижения в сфере медицины были известны далеко за пределами не только штата, но и всей страны. А еще он был единственным человеком, который по-настоящему любил меня и видел во мне потенциал, который не замечали другие.

Именно разговор с ним я вспомнил два часа назад в операционной, когда, наплевав на слова Итана, отказался делать выбор. Вспомнил обещание, которое дал себе и ему и которое, увы, не сдержал.

* * *

– Почему они не спасли мать? – вопрос сорвался с моих губ раньше, чем я успел его обдумать. 

Мне было всего десять лет, но мир уже тогда казался мне несправедливым и жестоким местом. События последних дней лишь укрепили мою веру в это.

Дед присел рядом и протянул мне кружку с дымящимся напитком.

– Потому что знали, что не справятся, – тихо ответил он. – Жизнь порой ставит нас перед выбором, Эдди. Одни из них делают нас сильнее, другие – ломают. В нашей профессии сталкиваться с подобным приходится особенно часто.

Я решительно помотал головой.

– Они не должны были выбирать. Врачи – не боги. Так с какой стати они считают, что вправе решать, кому жить, а кому умереть?

Обхватив кружку пальцами, я почувствовал жар, проникающий под кожу, но даже не подумал отдернуть руку. От злости и разочарования внутри жгло намного сильнее, и на фоне этого все остальное казалось мелочью.

Дед вздохнул и устало потер переносицу. Было видно, что он пытается подобрать слова, чтобы не ранить меня еще больше. Вот только я не желал слышать нелепые оправдания и философские размышления о том, как важно порой делать выбор. Я задал вопрос и хотел получить ответ, основанный на фактах.

– Пытаясь сохранить обе жизни, они потеряли бы двоих, – уверенно заявил он, ни секунды не сомневаясь в сказанном. – Они выбрали вариант, который посчитали правильным. 

– Но он неправильный, – сквозь зубы процедил я, упрямо избегая его взгляда. – Я бы так не поступил. Я бы спас обоих. 

Дед по-доброму усмехнулся.

– Успеешь еще спасти. Десятки, сотни, тысячи жизней.

Я сделал глоток какао и вопросительно вскинул брови.

– Тысячи? – недоверие в моем тоне вызвало на лице дедушки очередную улыбку. – Стольких даже ты не спас.

– Ну, я – не ты, – развел руками дед, глядя на меня так, словно я уже достиг успеха в сфере медицины. – Признаюсь, в твои годы я даже не задумывался над такими вещами, над которыми размышляет мой внук.

Я хмыкнул и вытер уголки губ большим пальцем.

– Что толку от размышлений, когда не можешь повлиять на то, что происходит вокруг? – пробурчал я, отставив кружку. Когда-то любимый напиток сейчас ощущался безвкусным и даже горьким. А может, это была горечь от сказанного.

– Еще как повлияешь, – заявил дед, словно видел картины будущего. – Ты у нас парень целеустремленный. И сердце у тебя доброе. Станешь хорошим врачом. Лучшим, возможно. Но запомни: не всегда получается так, как мы хотим. Порой приходится принимать решения, последствия которых в дальнейшем могут преследовать тебя на протяжении всей жизни.

Он замолчал, давая мне время переварить его слова, а потом обнял меня за плечи.

– Я верю в тебя, Эдди, – напомнил дедушка, потрепав меня по волосам. – И горжусь тобой. Всегда помни об этом.

Я уткнулся лицом в его плечо и прикрыл глаза. В объятиях старика было тепло и уютно, но они не могли растопить лед, уже тогда сковавший мое сердце. Я понимал, что не имею права разочаровать человека, который верил в меня. Осознавал, что должен стать лучшим в своем деле. Впереди ждал долгий путь, но я был готов к нему. Тогда я еще не знал, какую цену мне предстоит заплатить за свои амбиции…

* * *

– Ты был прав: я не ты, – прошептал я, забравшись в салон и вытаскивая из кармана пачку сигарет. – И ты бы мной не гордился…

Обхватив сигарету губами, я вставил ключ в замок зажигания и уставился в потолок. Я никогда не задавался этим вопросом, но сейчас впервые в жизни задумался над тем, не совершил ли ошибку, выбрав медицину?  Окружающие говорили, что спасать жизни – мое призвание. Но я помнил свое прошлое и понимал, что лучше всего у меня получается отбирать их.

Кстати, о прошлом. Ни размышления, занимавшие мой мозг на протяжении всей ночи, ни неудачная операция, окончательно выбившая почву у меня из-под ног, не смогли вытеснить напоминание о сегодняшней дате.

Ровно четырнадцать лет с тех пор, как все изменилось. С тех пор, как я совершил самую большую ошибку в своей жизни. Не врачебную. Человеческую.

Медицина должна была стать моим искуплением, возможностью смыть кровь с рук, заменить отнятые жизни спасенными. Но чем больше я погружался в эту профессию, тем острее чувствовал свою двойственность.

Люди смотрели на меня с надеждой, доверяли мне свои жизни. А я? Я старался изо всех сил, боролся за каждого, но чувство, что я обманываю их, не покидало меня ни на минуту. Они видели перед собой спасителя, а я знал, что во мне живет убийца.

Воспоминания нахлынули с новой силой, отдаваясь острой болью в сердце и разнося ее по всему телу. С каждым годом эта ноша становилась все тяжелее, и я знал, что смогу избавиться от нее только одним способом.

Одна попытка в год. Всего тринадцать, и среди них ни одной удачной. Кто-то бы сказал, что мне повезло, вот только это не та ситуация, в которой хотелось быть «везунчиком».

Как знать, возможно, именно в этот раз бы сработало? Всего доля секунды отделяла меня от избавления. Я мог бы больше никогда не чувствовать боль.

Но какую боль испытала бы она…

– Эвелин, – выдохнул я ее имя, словно молитву, удерживающую меня от последнего шага.

Я знал, что не имею права так поступать с ней. Не имею права оставлять наедине с невыносимой болью и миллионом вопросов, которые у нее вызовет мой уход. Не имею права отбирать надежду, которая, несмотря ни на что, по-прежнему жила в ее сердце.

Я должен жить. Не для себя, для нее. Должен быть сильным и не показывать свою уязвимость. Пусть во мне и живет убийца, но ради нее я готов бороться с тьмой внутри себя, чтобы она могла видеть свет. Что касается боли… ее всегда можно заглушить. И именно этим я собирался заняться прямо сейчас.

С этой мыслью я завел мотор и отправился в место, дорогу до которого нашел бы даже с закрытыми глазами.

Бар «Аламо» встретил меня привычной какофонией звуков: приглушенный смех, звон стаканов и отчаянные споры тех, в ком алкоголь пробудил необузданное желание доказать свою правоту. Я пробрался сквозь толпу к стойке, кивнув бармену, который знал меня как облупленного.

– Как обычно, док? – спросил он, протирая стакан. 

Я снова кивнул и спустя минуту получил свою дозу обезболивающего. Сунув бармену пару банкнот, я сел на высокий барный стул и потянулся за стаканом.

Первый глоток обжег горло, но я не обратил на это внимания. Мне нужен был этот огонь, чтобы немного растопить лед, сковавший мою душу. Алкоголь должен был помочь мне уйти от реальности хотя бы на несколько часов. Я знал, что это не выход, но сейчас я был готов на все, лишь бы испытать временное облегчение.

Воспоминания продолжали давить на меня, как тонны кирпичей, и я чувствовал, что задыхаюсь под их тяжестью. Слово «повторить» слетало с моих губ снова и снова, иногда даже раньше, чем бармен успевал поставить передо мной очередной стакан.

Не знаю, сколько минут или часов я провел в баре. Время летело незаметно, стаканы пустели один за другим, а боль притуплялась, уступая место пьяной эйфории. Голоса окружающих доносились до меня словно из-под толщи воды, а перед глазами плясали расплывчатые тени. Я чувствовал себя так, будто тону в вязком болоте, где нет ни прошлого, ни будущего. Только настоящее, наполненное алкогольным дурманом.

Держась за край барной стойки, я встал со стула и, пошатываясь, направился к выходу. Свежий утренний воздух ударил в лицо, заставив меня немного протрезветь, но голова все еще гудела. Я достал из кармана ключи от машины и забрался в салон. Садиться за руль в таком состоянии было безумием, но в тот момент меня это не волновало.

Повернув ключ в замке зажигания, я надавил на газ и в скором времени выехал на оживленное шоссе. Несмотря на то, что больше всего на свете мне хотелось сейчас оказаться дома, я поехал совершенно по другому маршруту. Я не появлялся в этом месте уже три года. Не было необходимости. Однако даже затуманенный пеленой алкоголя разум помнил каждый поворот, а потому уже спустя полчаса я оказался в пункте назначения.

«Клиническая психиатрическая больница №11».

Припарковавшись у обочины, я заглушил мотор и невидящим взглядом уставился на трехэтажное здание, стены которого впитали в себя чужую боль и засвидетельствовали страдания тех, кто оказался в плену собственного рассудка.

Мои пальцы отбивали рваный ритм по обивке руля, а воспоминания накатывали с новой силой, как и всегда, когда я приезжал сюда. В последние годы я перестал это делать, а потому сам не мог ответить на вопрос, что заставило меня оказаться здесь сегодня. 

Полагаю, от старых привычек не так-то легко избавиться.

На протяжении десяти лет я снова и снова возвращался в это место, чтобы попросить прощения у женщины по имени Ребекка. Я не являлся ни родственником, ни законным представителем, однако умел договариваться, а потому попасть к ней в палату не составляло никакого труда. 

Знаю, все это не имело смысла: она смотрела на меня стеклянным взглядом и ничего не говорила. Ребекка не узнавала во мне того, по чьей вине она оказалась в психиатрической клинике. Того, кто однажды лишил ее сначала покоя, затем семьи, а позже и рассудка.

Ребекка не нашла в себе сил, чтобы пережить потерю двух близких людей, а я не нашел сил, чтобы простить себя за то, что сделал с ними и на что обрек ее.

Дочь Ребекки, красавица Мелани, которой пророчили актерскую карьеру, скончалась в темном полуподвальном помещении, не дожив до совершеннолетия. Она бы без сомнений добилась многого, если бы не встретила того, кто поставил крест на ее будущем.

Мелани могла бы ежедневно видеть перед глазами вспышки фотоаппаратов, но вместо это видела лишь слабое мерцание больничных ламп. Она могла испытать в этой жизни сотни и тысячи эмоций. Смеяться и плакать, радоваться и грустить, любить и ощущать любовь того, кому бы отдала свое сердце. Увы, единственное, что ей удалось испытать – это разочарование и опустошение. Они были с ней на протяжении долгого времени, а в последние минуты жизни им на смену пришли боль и страх. 

Я часто задумывался над тем, винила ли она себя за то, что пошла у меня на поводу? Испытывала ли ненависть к себе за то, что не нашла сил уйти, или ко мне за то, что я поставил ее перед выбором, который в результате стоил ей жизни? Эти вопросы терзали меня годами, не давая покоя ни днем, ни ночью.

Если бы Мелани пошла по другому пути, ничего бы этого не произошло. Да, возможно, мы бы не были вместе, но я уверен, что такая девушка, как она, в скором времени встретила бы другого парня. Того, кто подарил бы ей лучшую жизнь, а не стал причиной смерти. Увы, она слишком сильно любила меня. И вот к чему привела ее эта любовь.

После смерти дочери Ребекка пыталась найти утешение в своем муже. Ей это удавалось до тех пор, пока в их жизни снова не появился я. Никогда не забуду кровь на своих руках и застывший в предсмертной маске взгляд мужчины, который был для Ребекки единственным спасением. Этот взгляд еще долгое время преследовал меня в кошмарах. Наверное, будет преследовать и сейчас, если я решу поспать дольше трех часов в сутки.

Помотав головой, словно это могло прогнать призраков прошлого, я опустил взгляд на свои руки. Обычно на них всегда была кровь. Вот только в одном случае она являлась символом спасения и принадлежала тем, кто, очнувшись, еще долгое время благодарил меня за то, что ходит по Земле. В другом же – кровь становилась дьявольской меткой, напоминающей мне о тех, кого я лишил жизни.

– Ты – гребаный ублюдок, Нельсон! – словно сквозь время долетели до меня слова мужчины, у которого я отнял самое дорогое, что у него было. – Исчадие ада! Ты убил Мелани!

Я зажал уши руками, но внутренний голос от этого становился только громче, и на этот раз он принадлежал человеку, которого я ненавидел всем сердцем и всей душой.

– И ты еще что-то говорил мне о загубленной жизни? – он рассмеялся так, что внутри у меня все похолодело. – На моем счету одна жизнь, на твоем – две. – Мужчина замолчал, обдумывая свою последнюю фразу, а затем склонил голову набок, словно готовясь сказать то, что окончательно добьет меня: – А хотя нет, не две. Три.

– Замолчи! – закричал я, со всей силы ударив кулаком по рулю. – Хватит!

Резкая боль в костяшках пальцев немного отрезвила, но я и не думал останавливаться. Второй удар пришелся по приборной панели, а третий достался бардачку, дверца которого моментально открылась.

Я замер, увидев на дне бутылку коньяка, а затем невесело усмехнулся, в очередной раз за это утро вспомнив своего дедушку.

– Решил подогнать мне анестезию? – вслух поинтересовался я, будто и вправду мог получить ответ на свой вопрос. – Черт возьми, как же вовремя.

Мне казалось, что выпитого в баре будет достаточно, чтобы на время заглушить боль. Теперь же у меня появилась новая цель – стереть воспоминания и полностью отключить любые чувства. «Деламейн» пятидесятилетней выдержки идеально подходил для решения этих задач, а потому я, не теряя времени, потянулся за бутылкой.

Запрокинув голову, я сделал большой глоток. Терпкая жидкость обожгла горло, разливаясь теплом по всему телу. На секунду мне показалось, что внутренний голос стих, а воспоминания притупились, уступив место тяжелой, но такой привычной пустоте.

Я знал, что облегчение будет недолгим, но в такие моменты меня устраивало и временное забвение. Я сделал еще один глоток, а за ним и еще несколько. Бутылка быстро опустела, и я с отвращением швырнул ее на пассажирское сиденье. В голове шумело, перед глазами все плыло, но, как ни странно, мне стало чуточку легче.

Пожалуй, станет еще легче, когда я покину это место.

С этой мыслью я завел машину и поехал домой. Впрочем, уже через пару минут убедился в том, что добраться до него станет настоящим испытанием. И дело было не только в том, что даже на минимальной скорости я с трудом справлялся с управлением. 

– Проклятье, – тихо выругался я, бросив взгляд на датчик топлива, который предательски мигал красным.

Пришлось съехать на обочину и, чертыхаясь, достать телефон. Первой мыслью было вызвать эвакуатор, однако я быстро отмел ее.

Мало того, что ждать его придется черт знает сколько, так еще и предстоит отвечать на вопросы из разряда «Какого хрена ты сел за руль в таком состоянии?» 

В итоге я решил рискнуть и попытаться дотянуть до ближайшей заправочной станции. Включив геолокацию, почти сразу нашел заправку, расположенную всего в трех милях отсюда.

«Милтон Стейт». Отлично. Бензина как раз должно хватить.

Свернув в нужном направлении, я медленно пополз по дороге, надеясь, что остаток пути пройдет без происшествий. Каждая миля казалась вечностью, а датчик топлива, словно издеваясь, мигал все быстрее.

Наконец впереди показались огни заправки, и я с облегчением выдохнул, зная, что с минуты на минуту решу проблему. Светиться в таком виде ни перед кем не хотелось, а потому я накинул на голову капюшон и лишь после этого вышел из машины. Каждый шаг давался с трудом, но я все же доковылял до операторной.

Молодой человек за прилавком показался мне смутно знакомым, но я решил не акцентировать внимание на том, где видел его раньше. Перед глазами все плыло, а сконцентрироваться на чем-то было уже не просто сложно, а невозможно.

Расплатившись, я кое-как добрался до машины и заправил бак, при этом дважды умудрившись пролить бензин на асфальт. Вернувшись за руль, я тяжело опустился на сиденье и закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. Нужно было просто доехать до дома, упасть в кровать и проспать как минимум сутки. И желательно, чтобы кошмары меня не мучили.

Не знаю, сколько времени я так просидел. Может, минуту, а может, десять. Зрение продолжало подводить, а координация была нарушена настолько, что, достав из кармана телефон, я не смог удержать его в руках.

Мобильник закатился куда-то под сиденье, и я не стал его поднимать. Вместо этого потянулся за сигаретами, совершенно не задумываясь о том, где нахожусь. 

– Ну же, – пробормотал я, чиркая зажигалкой, но та никак не поддавалась. 

Стиснув зубы, я продолжал свои отчаянные попытки высечь искру и забыться в никотиновом дурмане, но, похоже, в это утро все было против меня.

– Проклятье! – потеряв терпение, выпалил я и швырнул зажигалку в окно. 

Какая разница? Толку от нее теперь ноль.

Собравшись с последними силами, я устало потер глаза и включил зажигание. Я уже смирился с тем, что лучше мне не станет, а потому оставаться здесь не имело смысла. Вцепившись пальцами в руль, надавил на газ и рывком сорвался с места, едва не врезавшись в бензоколонку.

Я понятия не имел, чем закончится для меня это утро: визитом в полицейский участок, аварией или благополучным возвращением домой. По правде говоря, меня бы устроил любой из вариантов. Даже второй, при условии, что, кроме меня, никто не пострадает.

Но, увы, другие всегда страдали из-за меня, и то утро не стало исключением. Зато стало поворотным моментом в моей жизни. Моментом, после которого невозможно что-то исправить. Это было начало конца. Закономерный финал, к которому я шел долгие годы. И если мне казалось, что до того момента у меня были проблемы, я глубоко ошибался.

* * *

Я проснулся, когда на часах было почти восемь вечера, и не сразу понял, где нахожусь. Голова раскалывалась, а каждое движение отдавалось болью во всем теле. Приняв вертикальное положение, я откинулся на спинку дивана и попытался сосредоточиться на событиях сегодняшнего утра.

Догадаться, чем вызвано такое состояние, не составило труда. Я помнил, как отправился в бар запивать свою врачебную ошибку и в какой-то момент лишился чувства меры. Оставалось вспомнить, что было потом. Хотелось бы верить, что я сразу отправился домой, но отчего-то я начал сомневаться в этом.

Для меня было не впервой заглушать боль спиртным, но вот напиваться до состояния беспамятства точно не входило в привычку. Именно поэтому меня всерьез насторожил тот факт, что после визита в бар я не помнил совершенно ничего. Даже того, как добрался до дома и заснул, или же потерял сознание, на диване в гостиной.

Пошарив в карманах, я не обнаружил ни телефона, ни зажигалки. Решил поискать их в машине и не ошибся. Мобильник нашелся почти сразу, а про зажигалку я и думать забыл, когда заметил на пассажирском сиденье пустую бутылку из-под коньяка.

Не успел я задаться вопросом, откуда она там взялась, как столкнулся с еще одной неожиданностью. Бак был заправлен полностью, хотя я точно знал, что бензина в автомобиле должно было хватить лишь на поездку до больницы и обратно.

Разве я заезжал на заправку? Очевидно, да, ведь канистру с бензином я с собой не возил, а останавливать проезжающие мимо машины, чтобы попросить водителя поделиться топливом, не стал бы даже в пьяном угаре.

Я убедился в своем предположении спустя полчаса, когда в кармане куртки нашел чек с автозаправочной станции. Мои попытки отыскать зажигалку не принесли успеха, а потому я решил воспользоваться спичками. Сидя на террасе, я вдыхал сигаретный дым и провожал закат, при этом не переставая прокручивать в голове события минувшего утра. В тот вечер мне удалось вспомнить лишь незначительные фрагменты. Может, этого было вполне достаточно, однако я не мог отделаться от мысли, что упускаю нечто важное. 

Я убедился в этом на следующее утро, когда пришел на работу. К тому времени признаки похмелья практически исчезли, а голова работала на удивление ясно. Войдя в ординаторскую, я поздоровался с коллегами и направился к кофемашине.

– Охренеть, конечно, – протянул Морган, откусывая кусок круассана и снова опуская взгляд на лежащую у него на коленях газету. – Это была ближайшая к моему дому заправка. Теперь придется мотаться к черту на куличики.

Роб цокнул языком и покачал головой.

– Ничего, не развалишься. А парня жалко, совсем молодой.

– О чем речь? – решил поинтересоваться я, опускаясь на стул напротив Моргана и делая глоток кофе.

Морган аж присвистнул от удивления.

– Ты не слышал? В новостях последние сутки только об этом и говорят.

«Последние сутки я пребывал не в том состоянии, чтобы следить за новостями», – подумал я, но вслух ответил, что был слишком занят, чтобы бороздить просторы интернета.

Морган протянул мне газету, датированную вчерашним числом, и мой взгляд мгновенно зацепился за фотографию, расположенную на первой полосе.

Со снимка на меня смотрел молодой парень, которого я неоднократно видел в больнице. Один из братьев-близнецов, с которыми дружила Эвелин. Рядом со снимком была еще одна фотография. Сгоревшая дотла автозаправочная станция, показавшаяся мне знакомой.

«Заправка «Милтон Стейт» уничтожена пожаром. Один человек погиб».

Мое сердце пропустило удар, стоило лишь взглянуть на заголовок статьи. 

«Милтон Стейт»… Такое же название было указано на чеке, который я обнаружил вчера вечером в кармане куртки. Инцидент произошел утром. Тем самым утром, о котором я не помнил ничего…

Внизу, более мелким шрифтом, шли подробности, и каждая строчка прожигала меня словно раскаленное клеймо. Примерное время начала пожара совпадало со временем, указанным на моем чеке, а одна из возможных причин, заключающаяся в неосторожном обращении с огнем, пробудила у меня воспоминание, за которым последовали и другие.

Вот я расплачиваюсь за бензин. Вот заправляю машину, но не спешу уезжать. Мне плохо, слишком плохо. Жду, когда состояние нормализуется. Пытаюсь закурить, но терплю поражение. Меня подводят то ли дрожащие руки, то ли… Зажигалка! Я ведь так и не нашел ее ни вчера вечером, ни сегодня утром!

Я судорожно вдохнул, чувствуя, что мне не хватает кислорода. Эпизоды рокового утра всплывали в памяти один за другим, словно кусочки пазла, складывающиеся в ужасающую картину. Я чувствовал, как внутри поднимается паника, перерастающая в животный страх. Страх перед законом. Перед последствиями, которые неизбежно наступят. Перед самим собой.

Я мог убить человека. И, судя по всему, сделал это, даже не осознавая.

– Эд, ты чего? – спросил Роб, заметив мое изменившееся лицо.

Я не успел ничего ответить. Дверь открылась, и на пороге появились наши коллеги.

– Утреннее совещание, – проинформировал нас Дин, усаживаясь в кресло возле окна.

Народ продолжал стекаться в ординаторскую, что-то негромко обсуждая, а я сидел словно парализованный, глядя в одну точку и пытаясь решить, как действовать дальше. 

Коллеги удивленно посмотрели на меня, когда я встал из-за стола и, не сказав ни слова, направился к выходу. Кровь стучала в висках, пока я мчался по коридору в свой кабинет, чтобы уже спустя десять минут покинуть территорию больницы.

По пути домой я игнорировал звонки и сообщения от заведующего отделением. Знал, что за столь внезапный побег грозит увольнение, но на тот момент это казалось мне меньшим из зол. 

Добравшись до особняка, я первым делом схватил куртку, в которой нашел злополучный чек, после чего еще раз проверил карманы рубашки и брюк. На всякий случай перерыл весь салон автомобиля и даже обошел территорию возле своего дома, надеясь, что обронил зажигалку где-то там, а свое пребывание на заправке сопоставил с трагедией только из-за нескольких совпадений, которые на самом деле были ложными.

Стоит ли говорить, что мои попытки оказались тщетными? В отчаянии я схватился за голову, лихорадочно обдумывая дальнейший план. Нужно было узнать как можно больше о случившемся, а потому я полез в интернет и до вечера по крупицам собирал информацию об инциденте.

Так я узнал, что погибшим был не работник заправки, а его брат-близнец, заменявший парня в то роковое утро. Полиция не стала рассматривать случившееся как поджог, а потому версия с несчастным случаем получила статус основной. Журналисты выдвигали разные теории, начиная от неосторожного обращения с огнем и заканчивая неисправностями оборудования. 

Я пытался найти записи с камер видеонаблюдения, но вскоре понял, что их нет. Возможно, взрыв был настолько сильным, что вывел камеры из строя. В противном случае полиция бы точно зацепилась за улики, а не называла произошедшее «несчастным случаем».

Если это действительно так, значит, никто не подумает, что за этим кто-то стоит. А если и подумают, то вряд ли их подозрения упадут на меня. Улик нет. Свидетелей тоже. А уж оснований подозревать в чем-то подобном уважаемого специалиста и вовсе быть не может.

Весь вечер я провел как на иголках. С одной стороны, осознание собственной вины давило неимоверно. С другой, появлялась слабая надежда, что удастся избежать наказания. Не то чтобы я этого хотел. Скорее, опасался последствий. 

Разрушенная карьера. Лишение свободы. И торжество в глазах того, кто однажды сказал, что ошибка, совершенная мной четырнадцать лет назад, которая привела к гибели троих людей, станет не последней в моей жизни.

Я вспомнил, что могу потерять кое-что более ценное, когда мой телефон завибрировал, уведомляя о новом сообщении.

«Эдриан, пожалуйста, давай встретимся. То, что ты услышал той ночью… ты все не так понял. Я объясню тебе ситуацию, только прошу, перестань игнорировать мои звонки».

Эвелин. Я понятия не имел, что она собиралась мне объяснить, с учетом того, что единственным человеком, который должен давать объяснения, был я. Вот только сомневаюсь, что мне удалось бы подобрать слова, что объяснить такое.

Я понимал, что не смогу вести себя с ней так, словно ничего не произошло. Как я мог смотреть ей в глаза и выражать соболезнования в связи с потерей друга, который лишился жизни по моей вине? Это было слишком даже для меня, а потому я удалил сообщение и выключил телефон. Знал, что игнорировать ее вечно не получится, но на тот момент других вариантов у меня не было.

На следующий день я вернулся в больницу. Считал, что работа поможет отвлечься от навязчивых мыслей. Ошибался. В каждом поступившем пациенте я видел парня, которому уже не помочь. Каждый раз, когда кто-то включал в ординаторской телевизор, уходил в свой кабинет, опасаясь услышать в новостях об обстоятельствах, которые стали известны журналистам. А когда однажды пришел утром в больницу и увидел стоящего возле одной из палат полицейского, застыл как вкопанный.

– Что здесь делает полиция? – как бы из праздного любопытства поинтересовался я у Моргана, хотя внутри похолодело от дурного предчувствия.

Морган рассказал, что около пяти утра доставили мужчину, которого ограбили и избили в одном из неблагополучных районов Далласа этой ночью. Потерпевший был в сознании, вот полицейский и пришел брать показания.

– Ясно, – равнодушно бросил я, а сам в этот момент почувствовал, как невидимая петля, затянувшаяся на моей шее пару минут назад, ослабла. Временно, но все же.

Я постоянно находился под напряжением. Не мог ни на чем сосредоточиться и уже несколько раз получал выговоры от начальства. Коллеги переглядывались, когда вместо обеда я доставал сигареты или не проявлял инициативу во время консилиумов, а просто сидел где-нибудь в стороне, даже не пытаясь сконцентрироваться на теме обсуждения.

После работы я возвращался домой и доставал из мини-бара бутылку дорогого коньяка. Пил в меру, помня о последствиях того утра, когда потерял контроль над собой. И все же появляться в таком состоянии на работе я не решался, а потому несколько раз просил коллег подменить меня.

Ни разу за все время работы в больнице я не брал отгулы. Да что там, я неоднократно работал не в свою смену и почти ежедневно задерживался на рабочем месте просто потому, что по-настоящему «горел» своим делом. Теперь же я не видел в медицине своего призвания. Напротив, считал, что нахожусь не на своем месте.

Если раньше мне удавалось поспать хотя бы несколько часов в день, то теперь я вовсе лишился сна. Практически не ел и выглядел так, что в глазах любого человека, задержавшего на мне взгляд, появлялось чувство тревоги.

Заведующий решил, что у меня нервное истощение, и предложил взять отпуск. Я дал ему понять, что подумаю над его предложением, хотя в глубине души понимал: это не поможет. 

Чувство вины разъедало меня изнутри, превращая в тень самого себя. Однако помимо вины было кое-что еще. Острая нехватка чего-то, без чего я уже не представлял своей жизни. Или кого-то…

Эвелин отправляла мне сообщения в соцсетях, едва в моем профиле появлялся статус «онлайн», и в итоге я просто перестал туда заходить. Я не отвечал на звонки, не прослушивал голосовые и даже задумывался над тем, чтобы занести ее номер в «черный список».

«Я занят», – написал я ей на пятый день молчания. Полагал, что после этого она оставит свои попытки связаться со мной, но недооценил ее настойчивость. Звонки и сообщения продолжали поступать, но я упорно игнорировал их. Ровно до того дня, пока Эвелин не появилась на пороге больницы с заявлением о том, что не спала со Стивеном.

Сказать, что я удивился – ничего не сказать. Отсутствие связи между ними не стало для меня новостью, а вот тот факт, что Эвелин посчитала нужным сообщить об этом мне, вызвал, мягко говоря, недоумение.

Похоже, девушка всерьез решила, что мое молчание вызвано ревностью к ее другу, а потому продолжала убеждать меня в том, что я все неправильно понял, даже после того, как я сказал ей, что дело не в этом. Из разговора с ней я узнал, что в ту ночь она пыталась спасти Стивена от смерти, ведь на заправке должен был погибнуть именно он.

Я слушал, не придавая значения ее словам, однако когда Эвелин сообщила мне о том, что инцидент на заправочной станции – вовсе не несчастный случай, а поджог, почувствовал, как по спине катится ледяной пот. Эвелин рассказывала мне о деталях, которые не были известны никому, кроме меня. Марка машины, момент начала пожара, даже место, с которого пошло возгорание. 

Она действительно видела события того утра. Видела еще до того, как они произошли.

Когда пару месяцев назад Эвелин впервые поделилась со мной видением о смерти своего бывшего, я не поверил ей. Посчитал ее галлюцинацию одним из проявлений сонного паралича или последствием травмы головы, которую она получила в результате аварии. Однако озвучить свои предположения не решился. 

Я ведь говорил, что буду рядом с этой девушкой ровно до того момента, пока не реализую цель, которая на тот момент занимала все мои мысли. Вряд ли бы у нее возникло желание продолжать общение с человеком, который считает ее слова откровенным бредом. Зато она наверняка захотела бы сблизиться с тем, кто верит ей, в то время как остальные крутят пальцем у виска.

Я умел лгать, хоть и не любил делать это. В данном случае моя ложь принесла свои плоды. Эвелин делилась со мной всем, что ее беспокоило, строила версии относительно своих видений и искренне верила в то, что вместе мы сможем во всем разобраться.

Даже когда совпадений было слишком много, я отказывался принимать тот факт, что она и вправду видит вещие сны. Ни одна наука не подтвердила бы эту теорию, ведь всем давно известно, что сновидения – лишь результат работы головного мозга, который таким образом фильтрует информацию, полученную нами ранее.

Но откуда, черт возьми, она могла получить информацию, которая была известна только мне?

Ответ на этот вопрос я тоже узнал. Оказывается, я ошибался, когда полагал, что записи с видеокамер отсутствуют. Одна из них находилась у брата погибшего, а значит, уже двое знали о том, что трагедия на заправке – вовсе не несчастный случай.

Я мог рассказать Эвелин правду. Признаться в том, что сделал, и поставить решающую точку в этой истории. Как действовать дальше – решать было ей. Пойти в полицию, сообщить обо всем Стивену или хранить молчание? Я бы принял любой ее выбор и смирился с любыми последствиями для себя. Однако мысль о том, к каким последствиям может привести эта правда для нее, заставила меня отказаться от своего намерения.

«Я считаю, что ложь во благо существует, ведь правда порой способна не только ранить, но и убить», – вспомнились мне слова Дэвида, сказанные им тогда в больнице, и лишь сейчас мне удалось понять их истинный смысл.

В определенных ситуациях правду можно было использовать как оружие, и в моих руках это оружие стало бы смертельным для Эвелин. Правда сломала бы ее, заставила бы потерять веру в людей и не фоне стресса усугубила бы течение болезни. Я решил, что лучше уж нести это бремя одному, чем позволить ей разделить его со мной.

В тот день я причинил ей боль, сказав, что мне все равно, с кем и как она проводит свое время. Заявил, что между нами ничего нет и никогда не было, и что она сильно ошиблась, решив, будто у меня есть к ней чувства. Я говорил убедительно, не давая ей ни малейшего повода усомниться в своих словах. Внутри все разрывалось на части, но я знал, что поступаю правильно.

Пусть уж лучше считает меня подонком, который поиграл с ней и бросил, чем узнает правду, которая разрушит ее мир.

Я видел, как глаза Эвелин наполняются слезами, когда она покидала мой кабинет, и едва не сорвался с места, чтобы догнать девушку. Но я знал, что должен отпустить ее. Мне уже было нечего терять, а у нее впереди было столько возможностей, о которых она даже не подозревала. Хотелось бы верить, что в ее окружении найдутся люди, которые помогут ей справиться с душевной болью и покажут, что жизнь продолжается. Несмотря ни на что.

Вернувшись домой, я некоторое время сидел в темноте, слушая ее голосовые сообщения. Голос Эвелин, такой нежный и искренний, проникал в самое сердце, напоминая о том, что я потерял.

Коллеги писали насчет изменений в расписании дежурств, но я даже не открыл файл, который они скинули. Я знал, что больше не вернусь в больницу. Пожалуй, стоило предупредить об этом начальство, но я был настолько погружен в свои мысли, что даже не подумал это сделать. 

Ладно, пусть разнесут меня на утреннем совещании, если захотят. К тому времени, как это произойдет, мне уже будет все равно.

Последнее голосовое подошло к концу, и спустя минуту экран телефона погас, погрузив комнату в кромешную тьму, идентичную той, что царила в моей душе. Я медленно поднялся с дивана и направился к сейфу, который открывал раз в год. 

Я обещал себе, что не стану этого делать. Впервые за столько лет я обрел смысл жизни, и он заставил меня отказаться от того, чем я занимался на протяжении тринадцати лет. Увы, я потерял этот смысл так же быстро, как и нашел, а потому пришло время вновь испытать судьбу.

Надеюсь, после того, что я сделал, она будет ко мне менее благосклонна.

Я ввел пароль и, когда дверца сейфа открылась, достал оттуда единственный предмет, способный разом решить все проблемы. Забыть прошлое. Похоронить правду. Утратить связь с реальностью. А еще избавить меня от мыслей о том, как бы могла сложиться моя жизнь, если бы в ней осталась Эвелин.

Размышлять об этом сейчас не имело смысла. Жизнь Эвелин зависела от нее самой и от тех людей, которые протянут ей руку помощи, когда это потребуется. Что касается моей жизни… у меня на нее были особые планы.

Наверное, у каждого была своя привычка. Свой ритуал. Своя игра, известная многим, но понятная лишь ему одному. Моя игра была особенной. Опасной. Предвещающей смерть, но вместе с тем заставляющей ценить каждый миг жизни.

Русская рулетка. Игра для отчаявшихся и отчаянных. Для тех, кому нечего терять, или, наоборот, для тех, кто ценит жизнь настолько, что готов поставить ее на кон ради остроты ощущений. Пожалуй, меня можно было отнести к первой категории. 

Взгляд скользнул по отражению в темном стекле окна. Спокойное, даже немного надменное лицо человека, знающего себе цену. Человека, который выбирает сам: уйти ему или остаться.

Вдох. Выдох. Концентрация.

Барабан приятно щелкнул, приняв в себя один-единственный патрон, по моей воле сделал несколько оборотов и наконец остановился. Холод металла коснулся кожи. Палец лег на спусковой крючок. Улыбка тронула губы.

Интересно, сработает ли на этот раз или судьба великодушно даст мне очередной шанс? Шанс, которого я не заслуживаю.

Я надавил на спусковой крючок. Раздался щелчок, а после наступила тишина. Из моей груди вырвался выдох. Но не от облегчения, а от разочарования.

Очередная отсрочка. Зачем? Чтобы я мучился дальше? Чтобы снова ощутил вкус жизни, а потом вновь потерял его?

На этот раз я не собирался пользоваться предоставленным шансом. Мне хотелось покончить со всем этим, и я знал, что добьюсь своего. Человек сам творит судьбу, и я свою уже решил.

Вновь щелчок барабана. Новое вращение. Привычный холод металла у виска. И… снова звенящая тишина.

Проклятая теория вероятности!

Третья попытка, а за ней и четвертая. Я швырнул револьвер на столик и провел рукой по волосам. От осознания того, что я с такой легкостью лишаю жизни других, но при этом не могу умереть сам, стало больно. Внезапно мне в голову пришла мысль, которую раньше я даже не допускал.

Что, если револьвер неисправен? В таком случае неудивительно, что любая моя попытка использовать его по назначению оборачивалась провалом на протяжении стольких лет.

Усмехнувшись собственной глупости, я взял оружие и, желая проверить свою версию, повторил все действия, за исключением выстрела в висок. На этот раз прицелился в оконное стекло и нажал на спусковой крючок.

Грохот выстрела эхом разнесся по особняку, осколки стекла брызнули во все стороны, усыпав подоконник и пол. В комнату ворвался свежий ночной воздух, смешанный с запахом пороха. 

Нет, все-таки исправен. Просто, видимо, не хотел убивать меня. Иронично. Инструмент смерти отказывается выполнять свою основную функцию, когда от него этого больше всего ждут.

Теперь-то уж я мог с уверенностью продолжить свои попытки свести счеты с жизнью, будучи уверенным в том, что одна из них точно увенчается успехом. Вот только на этот раз проблема заключалась в другом: вместе со стеклом я уничтожил свой единственный патрон.

Что ж, ладно. Значит, не сегодня…

На следующее утро я не вышел на работу. Не выходил бы и дальше, если бы мне не заявили, что разговор не терпит отлагательств. Догадаться, о чем пойдет речь, не составило труда, а потому я все же отправился в больницу, чтобы поставить решающую точку в своей карьере.

Несмотря на то, что мне угрожали отстранением от должности, мое стремление написать заявление на увольнение по собственному желанию вызвало столько шума, словно я был единственным хирургом в этой больнице. В итоге мне все-таки навязали отпуск, призывая еще раз все обдумать. Я был не в том состоянии, чтобы спорить, а потому молча ушел, приняв их предложение, от которого бы все равно отказался по возвращении из отпуска.

Почти неделю я не выходил из особняка. Еду заказывал на дом, но, как правило, она так и оставалась нетронутой. Зато алкоголь в мини-баре надолго не задерживался. Я перестал заряжать телефон и ни разу не забрал корреспонденцию, от которой ящик уже наверняка ломился.

Тишина и одиночество стали моим спасением. В них я находил подобие покоя, которого так не хватало мне в последнее время. Я больше не думал, не чувствовал, не анализировал. И почти не вспоминал прошлое. До тех пор, пока однажды вечером «прошлое» не постучало в мою дверь.

На пороге стояла Эвелин. Она совсем не изменилась с момента нашей последней встречи, зато, судя по взгляду, с трудом узнавала меня. Я понятия не имел, что заставило ее прийти, но не мог отделаться от мысли, что эта ночь изменит все.

Я не ошибся. Она, как всегда, хотела узнать правду, а я продолжал молчать, зная, что не должен причинять ей боль. Я хотел защитить ее от самого себя, а она не понимала этого. 

Недомолвки. Упреки. Очередная ссора и… безумная страсть, захлестнувшая нас обоих. Ставшая такой привычной необузданная потребность друг в друге. Необъяснимая тяга, которая раз за разом заставляла нас сходиться, как два магнита, обреченных на вечное притяжение и отталкивание.

Я смотрел на нее и ненавидел себя за то, что вынужден лгать. Знал, что причиняю ей боль, держа в неведении, и это разрывало мою душу на части. А еще я осознавал, что она не сможет отпустить меня, пока не поймет, насколько ужасный поступок я совершил. Продолжит строить версии, находить оправдания и уверять меня в том, что что бы ни случилось, она найдет в себе силы простить.

Я не хотел, чтобы она держалась за прошлое. Эвелин должна была понять, что я не заслуживаю ни понимания, ни прощения, ни любви. И был лишь один способ доказать ей это.

* * *

02:05 a.m.
10 июня 2023 года.

Холодные капли дождя стучат по асфальту, а безжалостный ветер проникает под куртку, вызывая дрожь. Я стою напротив двухместного гаража, сжимая в руках пульт и мысленно отсчитывая секунды до того момента, после которого уже ничего не будет как прежде. 

Эвелин останавливается за моей спиной. Нас разделяют всего несколько шагов, но расстояние между нами кажется непреодолимым. Я чувствую ее взгляд, прожигающий меня насквозь, и до боли кусаю внутреннюю поверхность щеки, отчего во рту сразу появляется металлический привкус.

– Ты хотела разобраться в том, что произошло тем утром, – собравшись с духом, я поворачиваюсь к ней лицом. – Узнать обстоятельства гибели своего друга и выяснить причину, по которой я вычеркнул тебя из своей жизни.

Эвелин не отвечает. Молчание затягивается, становясь невыносимым. Я знаю, что должен продолжить, но слова застревают в горле, мешая не только говорить, но и дышать.

– Смерть Уолтера действительно не была несчастным случаем, – мой голос звучит отстраненно и безжизненно, полностью отражая мое состояние. – Он погиб из-за того, кто в тот день отправился на работу не на своем автомобиле. Того, кто страдал не только никотиновой, но и алкогольной зависимостью и порой позволял ей взять верх над собой.

Эвелин смотрит на меня, не отводя взгляда. Ее глаза – два темных омута, в которых отражается мое собственное смятение. В них нет злости, только печаль и невысказанные вопросы.

– Того, кто не сумел справиться с грузом вины за одну ошибку и в результате совершил другую, – продолжаю я, чувствуя невыносимую боль в груди. – Того, кто предпочел бы умереть, чем отказаться от тебя, но понимал, что место в аду предназначено только для него, и ты не должна делить его вместе с ним.

В свете фонаря я вижу, как капли дождя стекают по ее лицу, смешиваясь со слезами. Эвелин сжимает руки в кулаки и мотает головой, словно отказываясь принимать правду, которую так отчаянно стремилась узнать.

– Эдриан… – шепчет она, задыхаясь от слез. 

Глубоко вздохнув, я нажимаю кнопку на пульте и слышу, как за моей спиной начинают медленно подниматься рольставни. Где-то вдалеке раздается оглушительный раскат грома, но даже он не заглушает бешеное биение моего сердца, в котором больше не осталось места ни для чего, кроме пустоты.

Медленными шагами я направляюсь к гаражу и щелкаю выключателем. По помещению разливается мягкий золотистый свет, вырывая из темноты автомобиль, который Эвелин уже однажды видела, но даже не догадывалась, кому он принадлежит.

С губ девушки срывается судорожный вздох, а в глазах отражается боль. Настолько сильная и мучительная, что мне хочется повернуть время вспять и снова оградить ее от правды. Однако пути назад нет, и нам обоим это известно.

– Все, что произошло тем утром, дело рук одного человека, – произношу я сдавленным голосом, останавливаясь рядом с автомобилем. – И этот человек перед тобой.