Эхо имён

«Он держит меня так крепко, что я перестаю дышать. И называет это любовью.»

---

Первые два дня в квартире Хёнджина были похожи на передышку.

Феликс спал почти четырнадцать часов — впервые за год. Хёнджин не будил его, оставлял завтрак на столе и уходил в школу один, чтобы Феликс мог отдохнуть. В квартире было тихо, только трубы гудели за стеной, да изредка проезжала машина за окном. Феликс лежал на узком диване, смотрел в потолок и чувствовал, как из него по капле вытекает напряжение.

На третий день Хёнджин сказал:

— Ты пойдёшь со мной в школу.

Это было не предложение. Феликс нахмурился.

— Я не хочу.

— Тебе нужно. Если ты пропустишь ещё неделю, вызовут родителей. А у тебя нет родителей, которые придут.

Феликс хотел возразить, но Хёнджин был прав. Мать сказала бы, что у неё нет времени. Отец послал бы на три буквы. Бан Чан… Бан Чан теперь даже не смотрел в его сторону после той ссоры.

— Ладно, — буркнул Феликс.

В школе Хёнджин не отходил от него ни на шаг.

Он ждал у выхода из туалета. Он садился за соседнюю парту, хотя учительница предлагала ему место ближе к доске. Он провожал Феликса на переменах, держась в двух метрах сзади, как тень.

— Ты меня пасешь, что ли? — спросил Феликс на большой перемене, когда они стояли у окна на втором этаже.

— Забочусь, — поправил Хёнджин. — Минхо не успокоится. Он вчера смотрел на тебя всю перемену.

— И что? Я могу за себя постоять.

— Можешь. Но не должен.

Феликс промолчал, но внутри закипало раздражение. Он не привык, чтобы кто-то стоял у него за спиной. Даже если это было «ради его блага».

После уроков Хёнджин привёл его в студию. Феликс думал, что они будут рисовать или просто сидеть в тишине, как раньше. Но Хёнджин усадил его на диван, сел напротив и сказал:

— Покажи руки.

— Что?

— Руки. Покажи.

Феликс вытянул руки ладонями вверх. На предплечьях были бинты — свежие, наложенные Хёнджином два дня назад. Под ними скрывались порезы, которые уже начали затягиваться.

— Сними бинты, — сказал Хёнджин.

— Зачем?

— Хочу посмотреть, не появилось ли новых.

Феликс почувствовал, как кровь прилила к лицу. Не от стыда — от злости.

— Ты мне не мамочка.

— Нет, — спокойно ответил Хёнджин. — Я тот, кто не хочет найти тебя в луже крови. Снимай.

Феликс медленно, с вызовом, смотал бинты. Предплечья были чистыми — старые шрамы, заживающие порезы, ни одного свежего. Хёнджин внимательно осмотрел кожу, провёл пальцем по самому глубокому рубцу, и Феликс вздрогнул от прикосновения.

— Молодец, — сказал Хёнджин. — Три дня без нового.

— Ты считаешь?

— Считаю.

Феликс отдёрнул руки и закатал рукава обратно.

— Ты перегибаешь палку, — сказал он. — Я не зверёк в клетке.

— Ты человек, который хочет себя убить, — ответил Хёнджин, и в его голосе впервые прозвучала жёсткость. — Я не дам тебе этого сделать. Даже если ты меня возненавидишь.

— Я уже начинаю, — прошептал Феликс.

Хёнджин не дрогнул. Он встал, подошёл к мольберту и взял в руки уголь.

— Тогда ненавидь. Но дыши.

---

На четвёртый день Хёнджин заставил Феликса делать дыхательные упражнения три раза — утром, после школы и перед сном.

— Вдох на четыре. Задержка на четыре. Выдох на четыре. Пауза на четыре.

Феликс повторял механически, но внутри всё сжималось. Каждый раз, когда Хёнджин командовал «дыши», Феликс чувствовал себя утопающим, которого тащат за волосы на берег. Да, он не захлёбывался. Но волосы выдирали с корнем.

— Ты слишком много на себя берёшь, — сказал он однажды вечером, когда они сидели на диване, и Хёнджин в очередной раз проверял его пульс. — Я не твой проект.

— А кто ты? — спросил Хёнджин, не поднимая головы.

— Я никто. И не надо из меня делать кого-то.

— Слишком поздно, — Хёнджин поднял глаза. — Ты уже кто-то. Для меня.

Феликс отвернулся. Слова Хёнджина падали на него, как тяжёлые камни. Каждый камень должен был построить стену, за которой Феликс будет в безопасности. Но вместо стены получалась тюрьма.

---

На пятый день, когда Хёнджин отвлёкся на звонок от матери, Феликс выскользнул из студии.

Он не знал, куда идёт. Ноги сами вынесли его на старую детскую площадку — ту самую, где они с Минхо когда-то играли в футбол, где качели скрипели так, что соседи ругались. Сейчас площадка пустовала. Качели раскачивались от ветра, ржавые цепи поскрипывали.

— А я знал, что ты здесь.

Феликс обернулся. Минхо стоял у входа на площадку, засунув руки в карманы чёрной куртки. На лице — никакой агрессии, только усталость и что-то похожее на грусть.

— Ты следишь за мной? — спросил Феликс.

— Слежу, — ответил Минхо без тени смущения. — Как и он. Только он делает это под видом заботы, а я — под видом одержимости. Разница невелика.

Он подошёл и сел на качели рядом. Феликс не ушёл. Не знал, почему. Может, потому что устал убегать.

— Как ты? — спросил Минхо.

— Нормально.

— Врёшь. Ты выглядишь как загнанная лошадь.

Феликс промолчал. Минхо раскачивался на качелях, глядя в серое небо.

— Знаешь, — сказал он тихо, — я смотрю на вас с Хёнджином и не понимаю одного. Ты выглядишь более живым, когда ты один. А с ним ты как в клетке.

— Он просто заботится.

— Заботится? — Минхо усмехнулся. — Он проверяет твои руки, считает твои вдохи, не спускает с тебя глаз. Это не забота, Феликс. Это контроль. Он боится, что ты умрёшь, и тогда он снова останется виноватым. Ты для него не человек. Ты — индульгенция.

— Заткнись, — сказал Феликс, но в голосе не было силы.

— Он не лучше меня, — продолжил Минхо. — Он просто душит по-другому. Я бил тебя, чтобы ты чувствовал хоть что-то. Он душит тебя своей добротой, чтобы чувствовать хоть что-то сам. Но результат один — ты не дышишь.

Феликс встал.

— Зачем ты это говоришь?

— Потому что я, блядь, единственный, кто говорит тебе правду, — Минхо тоже встал. — Он говорит: «Я спасу тебя». Я говорю: «Ты не спасаемый, и это нормально. Просто будь». Он проверяет твои руки. А я вижу твои шрамы и не отворачиваюсь. Разницу чувствуешь?

Феликс смотрел на Минхо и не мог найти слов. Потому что, чёрт возьми, в его словах было зерно правды.

— Я не выбираю, — сказал он наконец. — Ни тебя, ни его. Вы оба… вы оба меня душите. Каждый по-своему.

Он развернулся и пошёл прочь с площадки.

Минхо не догонял. Он остался стоять у качелей и крикнул вслед:

— Феликс! Ты можешь не выбирать никого. Но не выбирай смерть, понял? Это единственное, о чём я прошу.

Феликс не обернулся. Он шёл быстро, почти бежал, и в голове стучало: «Он прав. Он прав. Он прав».

---

В студии его ждал Хёнджин. Бледный, с красными глазами — он не спал, ждал.

— Где ты был? — спросил он. Голос дрожал от сдерживаемой паники.

— Гулял.

— Ты не можешь просто гулять! — Хёнджин вскочил с дивана. — Ты сказал бы мне! Я бы пошёл с тобой!

— А если я не хочу, чтобы ты ходил со мной?!

— А если ты не вернёшься?!

Они стояли друг напротив друга, разделённые метром воздуха и пропастью непонимания.

— Ты не мой надзиратель, Хёнджин, — сказал Феликс тихо. — Ты не мой спаситель. Ты — человек, который решил, что его вина смоется, если он удержит меня на поверхности. Но я тону. И ты тонешь вместе со мной. Только ты делаешь вид, что это не так.

Хёнджин опустил голову. Плечи его дрожали.

— Я просто… я просто не хочу, чтобы ты умер, — прошептал он. — Я не выдержу ещё раз.

— А я не выдержу, чтобы меня душили каждый день, — ответил Феликс. — Если ты хочешь мне помочь — просто будь рядом. Не надо меня спасать. Не надо проверять мои руки. Не надо заставлять дышать. Просто сиди рядом, когда мне плохо. И уходи, когда я прошу.

Хёнджин поднял голову. По его щекам текли слёзы.

— А если я уйду, а ты…

— Тогда это будет мой выбор, — перебил Феликс. — Не твоя вина. Слышишь? Не твоя вина.

Они молчали долго. Хёнджин вытер лицо рукавом, сел на диван, уставился в пол.

— Ладно, — сказал он наконец. — Ладно. Я попробую.

— Попробуй, — ответил Феликс и сел рядом. Не касаясь.

В студии было темно. Только свет фонаря из окна под потолком падал на пол жёлтым прямоугольником. Они сидели в тишине, и каждый думал о своём. Хёнджин — о том, как не задушить того, кого хочешь спасти. Феликс — о том, что спасение иногда хуже самой боли.

За стеной кто-то включил музыку — глухой бас, от которого вибрировали стёкла.

Феликс достал из кармана канцелярский нож. Посмотрел на него. Покрутил в пальцах.

— Не надо, — тихо сказал Хёнджин, но не двинулся с места.

— Я знаю, — ответил Феликс и убрал нож обратно.

Не потому, что Хёнджин запретил. А потому, что сам решил. В первый раз за долгое время.

Хёнджин заметил это. И ничего не сказал. Просто выдохнул — долго, с шумом, как человек, который учится отпускать.

«Не дави», — повторял он себе. — «Просто будь рядом».

Феликс закрыл глаза и прислонился головой к спинке дивана. Рядом дышал Хёнджин. Где-то далеко сигналила машина. В груди было тесно — от слов Минхо, от слёз Хёнджина, от собственного отчаяния. Но он дышал. Сам. Без счёта.

И это было единственное, что имело значение.