Эхо имён

«Ты не меня спасаешь. Ты спасаешь себя того, кто не смог тогда.»

---

После того разговора в студии что-то сломалось.

Не громко, не со звоном — так, как ломается кость внутри тела: тихо, глубоко, невидимо для чужих глаз. Феликс перестал улыбаться даже тем редким, кривым полуулыбками, которые иногда появлялись на его лице, когда Хёнджин говорил что-то смешное. Он перестал спорить. Перестал огрызаться. Он просто существовал — как пустая оболочка, в которой кто-то забыл выключить свет, но вынес все лампочки.

Он не резал себя. Это было странно. Руки тянулись к канцелярскому ножу, но Феликс убирал его обратно. Не потому, что Хёнджин просил. Не потому, что стало легче. А потому, что внутри поселилось такое глубокое равнодушие, что даже боль потеряла смысл.

Зачем резать, если всё равно ничего не чувствуешь?

В школе он сидел на уроках, уставившись в одну точку на доске. Учителя вызывали к доске — он отвечал односложно, механически, как робот, у которого сели батарейки. Даже Минхо не трогал его. Смотрел издалека, но не подходил.

На большой перемене к Феликсу подошёл Джисон.

Он мялся, переминался с ноги на ногу, теребил край своей толстовки. Рядом стоял Чонин — младший, светловолосый, с круглым лицом, которое всегда казалось наивным, но сейчас было напряжённым.

— Феликс, — начал Джисон. — Можно тебя спросить?

— Валяй.

— Ты… ты как?

— Нормально.

— Ты не выглядишь нормально, — вставил Чонин. Голос у него дрожал — не от страха, от какой-то детской обиды, будто Феликс лично сделал ему больно. — Ты ходишь как живой труп. Ты вообще спишь?

— Сплю.

— Врёшь, — сказал Джисон. — У тебя глаза красные. И ты похудел. Сильно.

Феликс посмотрел на них — на Джисона с его вечно взъерошенными волосами, на Чонина со светлыми прядями, падающими на лоб. Они смотрели на него с тревогой. Настоящей, не наигранной.

— Спасибо, что волнуетесь, — сказал Феликс. Голос прозвучал ровно, без издевки. — Но не надо. Со мной всё в порядке.

— Не в порядке, — упрямо повторил Чонин. — Ты сбежал из дома, живёшь у Хёнджина, твой брат ходит сам не свой, а ты говоришь «в порядке»? Феликс, мы не слепые.

Феликс молчал. Ему нечего было им сказать. Как объяснить, что он не может объяснить? Как рассказать о пустоте, которая разрастается внутри, как раковая опухоль, и не оставляет места для слов?

— Просто оставьте меня, — попросил он.

Джисон хотел что-то добавить, но Чонин дёрнул его за рукав.

— Пошли, — сказал Чонин тихо. — Не сейчас.

Они отошли. Феликс остался стоять у стены, чувствуя на себе взгляды. Джисон обернулся на ходу, и в его глазах было что-то, похожее на прощание.

---

На выходе из школы Феликса перехватил Чанбин.

Тренер из спортзала стоял у ворот, прислонившись к старому дереву. На нём была чёрная спортивная куртка, волосы растрёпаны, лицо суровое, как всегда. Но в глазах — что-то мягкое.

— Зайди ко мне, — сказал Чанбин без приветствия.

— Не хочу.

— Я не спрашиваю.

Феликс вздохнул и пошёл за ним. Чанбин привёл его в маленькую подсобку при спортзале — тесную комнатушку с запахом пота, резины и дешёвого кофе. Стены завешаны грамотами, на столе — гантели и замотанная изолентой скакалка.

— Садись, — Чанбин кивнул на шаткий стул.

Феликс сел. Чанбин сел напротив, сложил руки на груди.

— Я видел твои руки, — сказал он. — Ещё месяц назад. Когда ты приходил смывать кровь. Ты думал, я не заметил? Я заметил. Я не дурак.

Феликс опустил голову.

— Ты обещал молчать, — сказал он.

— Обещал, — кивнул Чанбин. — И молчал. Но теперь я смотрю на тебя и вижу, что ты разваливаешься на части. И я не знаю, что делать. Сказать кому-то? Ты меня возненавидишь. Промолчать? Ты, может быть, умрёшь.

— Не умру, — без эмоций ответил Феликс.

— Ты в это веришь?

Пауза.

— Не важно, — сказал Феликс.

Чанбин выругался сквозь зубы — тихо, смачно, с такой силой, что в комнате стало тесно.

— Ты упрямый мудак, — сказал он. — Я просто хочу, чтобы ты знал: если захочешь поговорить — я здесь. Не как тренер. Как человек, который не хочет хоронить пацана, который ещё даже не начал жить.

Феликс поднял голову. Впервые за долгое время в его глазах мелькнуло что-то живое — не благодарность, нет. Просто удивление. Что кому-то ещё есть до него дело.

— Спасибо, — сказал он. И вышел.

Чанбин остался сидеть в подсобке, сжимая в кулаке замотанную скакалку, и думал о том, что слово «спасибо» от Феликса звучит как «прощай».

---

Сынмин поймал его у выхода со школьного двора.

— Феликс, стой.

Феликс остановился. Сынмин стоял с телефоном в руке — как всегда, в любой непонятной ситуации доставал камеру. Но сейчас он не снимал. Просто держал телефон, как оружие, которым боится воспользоваться.

— Я хочу показать тебе кое-что, — сказал Сынмин.

Он открыл галерею, нашёл папку, протянул телефон Феликсу.

На экране были фотографии. Он сам — на крыше, на лестнице, в туалете. С разбитой губой, с синяками, с пустыми глазами. Минхо и его компания, наносящие удары. Его собственная кровь на кафеле. Снимки были чёткими, холодными, документальными — как улики.

— Зачем ты это снимал? — спросил Феликс.

— Думал, что когда-нибудь покажу полиции. Или директору. Или... не знаю. Чтобы не забыть.

— И показал?

Сынмин молчал.

— Не показал, — понял Феликс. — Просто снимал. Смотрел. И молчал.

— Я боялся, — сказал Сынмин. — Если бы я выложил эти фото, меня бы тоже начали травить. Ты же знаешь, как это работает.

— Знаю, — Феликс вернул телефон. — Ты не виноват.

— Я знаю, что виноват.

— Тогда зачем ты мне это показываешь?

Сынмин посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Чтобы ты знал: кто-то видел. Кто-то зафиксировал. Твоя боль не исчезла в пустоте. У неё есть свидетели.

Феликс кивнул. И пошёл прочь.

«Свидетели, — думал он. — Кому нужны свидетели, когда боль не прекращается?»

---

Минхо ждал его за углом, у старой детской площадки.

Феликс узнал это место — качели, ржавые горки, потрескавшийся асфальт. Здесь они когда-то играли в футбол. Здесь Минхо впервые ударил его — не сильно, скорее толкнул, проверяя границы. Границы тогда не выдержали.

— Опять ты, — сказал Феликс, замедляя шаг.

— Опять я, — Минхо вышел из тени. На нём была та же чёрная куртка, волосы зачёсаны назад, лицо бледное. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, губы потрескались.

— Чего тебе?

— Поговорить.

— Не о чем.

— Есть о чем, — Минхо шагнул ближе. — Ты отдаляешься от своего спасителя. Я вижу. Ты перестал на него смотреть. Ты перестал улыбаться, когда он рядом. Что случилось? Дошло до тебя наконец, что он не святоша?

Феликс молчал.

— Он использует тебя, — продолжал Минхо. — Ты для него — шанс отмазаться от прошлого. Джихо повесился, а Хёнджин не смог его спасти. Теперь он спасает тебя, чтобы доказать себе, что он не никчёмный. Ты для него не человек. Ты — таблетка от совести.

— А ты для кого я? — спросил Феликс устало. — Игрушка, которую можно бить, а потом целовать?

Минхо дёрнулся, будто от пощёчины.

— Я люблю тебя, — сказал он. — По-своему. Уродливо. Но люблю.

— Любовью не бьют, Минхо.

— А чем бьют? — Минхо повысил голос. — Страхом? Виной? А он тебя чем бьёт, твой Хёнджин? Контролем? Он проверяет твои руки, он следит за тобой, он не даёт тебе дышать без его разрешения. Это не любовь. Это клетка.

— И ты предлагаешь другую клетку?

— Я предлагаю быть честным, — Минхо подошёл вплотную. От него пахло табаком и мятой жвачкой — тот же запах, что и в туалете, когда он бил Феликса. — Я не притворяюсь хорошим. Я не говорю «я тебя спасу». Я говорю: я дерьмо, и ты дерьмо, и мы оба это знаем. Но я хотя бы не вру.

Феликс посмотрел ему в глаза. В них горело что-то отчаянное — не любовь, не ненависть. Какая-то грязная, больная смесь.

— Отойди, — сказал Феликс.

— Нет.

— Отойди, Минхо.

Вместо этого Минхо шагнул ещё ближе и попытался обнять. Руки обхватили плечи Феликса, прижали к груди — сильно, почти до хруста. Феликс дёрнулся, ударил локтем в солнечное сплетение, но Минхо не отпустил. Он прижимал его к себе, дышал в макушку, и его тело дрожало.

— Пусти, мудак!

— Не пущу! — Минхо зарычал. — Ты уходишь от него, от меня, ото всех! Куда ты уходишь, Феликс?! К смерти? Так возьми меня с собой!

Феликс вывернулся, оттолкнул Минхо с такой силой, что тот врезался спиной в качели. Цепи зазвенели, ржавая перекладина заскрипела.

— Ты больной, — прошептал Феликс. — Ты такой же больной, как и я. Но я не хочу умирать с тобой в обнимку.

— А с ним хочешь? — Минхо вскочил, лицо перекошено яростью. — Ты выбираешь его? Этого выскочку с наушниками? Он тебя не знает! Он знает только свою вину, а не тебя!

Феликс стоял, тяжело дыша. Внутри всё кипело — не от страха, от бешенства. От того, что Минхо снова лезет в душу, выдирает правду, которую Феликс прятал даже от себя.

— А ты знаешь? — спросил Феликс тихо. — Ты знал меня раньше. Ты был моим другом. И всё равно сделал из меня мишень.

Минхо застыл.

Слова повисли в воздухе — тяжёлые, как свинцовые гири. Минхо открыл рот, закрыл. Его лицо побелело ещё больше, глаза стали пустыми.

— Я… — начал он и замолчал.

— Что? — Феликс шагнул к нему. — Что ты скажешь? Что ты хотел меня закалить? Что ты делал это, потому что любил? Минхо, ты избивал меня полгода. Ты называл меня отбросом. Ты смеялся, когда я лежал на полу в луже собственной крови. А теперь ты говоришь мне о любви?

— Я не могу без тебя, — прошептал Минхо. Голос сорвался, как у ребёнка.

— Можешь, — ответил Феликс. — Ты прекрасно можешь без меня. Ты жил без меня восемнадцать лет. Проживёшь и дальше.

Он развернулся и пошёл прочь. Минхо остался стоять у качелей, прижав ладонь к лицу. Он не плакал — он не умел. Он просто стоял, и его плечи тряслись, и никто не видел, что у него внутри — пустота или ад.

---

Вечером Хёнджин пришёл в студию.

Он ожидал увидеть Феликса за мольбертом или на диване — спящим, рисующим, хотя бы живым. Но Феликс сидел на полу. В углу, у стены, обхватив колени руками. Он смотрел в одну точку — на пустую стену, на которой висел его же рисунок. Висящий человек. Джихо.

— Феликс? — позвал Хёнджин.

Никакой реакции.

— Феликс, ты меня слышишь?

Феликс не повернул головы. Глаза у него были открыты, но смотрели сквозь Хёнджина, сквозь стены, сквозь время. Как у куклы. Как у мёртвого.

Хёнджин подошёл ближе, опустился на колени рядом. Осторожно коснулся его плеча — Феликс не дёрнулся. Он вообще никак не реагировал.

— Что случилось? — спросил Хёнджин. — Минхо опять? Скажи мне.

Тишина.

— Феликс, пожалуйста.

Ничего.

Хёнджин сел на пол рядом. Прислонился спиной к стене. Посмотрел на тот же пустой угол, что и Феликс. И замолчал.

Прошло пять минут. Десять. Полчаса. Час.

Хёнджин не говорил ни слова. Он просто сидел рядом, дышал в такт с Феликсом, хотя Феликс почти не дышал — так, поверхностно, едва заметно. В студии было темно. Света из окна под потолком почти не осталось — вечер превратился в ночь, и только редкие фонари за окном бросали бледные тени на пол.

Через два часа Феликс заговорил.

— Минхо прав, — сказал он. Голос был сухим, безжизненным, как шелест бумаги. — Ты не меня спасаешь. Ты спасаешь себя того, кто не спас Джихо.

Хёнджин не дёрнулся. Он сидел, глядя перед собой, и его лицо в полутьме казалось вырезанным из камня.

— Может быть, — сказал он. — Может быть, ты прав.

— Ты это признаёшь? — Феликс повернул голову. В его глазах блеснуло что-то — не надежда, не злость. Удивление.

— Признаю, — кивнул Хёнджин. — Я каждый день думаю о Джихо. Я вижу его лицо, когда закрываю глаза. Я слышу его голос. Я знаю, что я не смог. И я знаю, что когда увидел тебя — понял: вот мой шанс. Искупить. Доказать, что я не бесполезный.

— И что? — Феликс усмехнулся — горько, безрадостно. — Я теперь твой проект?

— Ты был проектом в первый день, — сказал Хёнджин. — В первый день, когда я увидел твои синяки. Но сейчас… сейчас ты не проект. Сейчас ты просто ты. Феликс, который режет себя, потому что иначе не может дышать. Феликс, который рисует мёртвых людей, хотя никогда их не видел. Феликс, который ушёл из дома, потому что семья сказала ему, что он обуза.

Он повернулся к Феликсу. В темноте его глаза блестели — не от слёз, от какой-то внутренней силы.

— Да, я начал спасать тебя из-за Джихо. Но я продолжаю, потому что ты — это ты. Потому что ты заслуживаешь жить не потому, что я должен искупить вину. А потому, что ты человек, который умеет чувствовать боль так глубоко, что другие не выдерживают.

Феликс молчал.

— Это не значит, что мне всё равно на тебя, — продолжил Хёнджин. — Это значит, что я буду рядом. Даже если ты ненавидишь меня. Даже если ты уйдёшь. Даже если ты выберешь Минхо или никого. Я не уйду.

— Ты не можешь этого обещать, — сказал Феликс.

— Могу. Потому что я уже однажды ушёл. Я ушёл от Джихо, когда он просил меня молчать. Я ушёл в свою тишину, в свою школу, в свои рисунки. И он умер. С тех пор я не ухожу. Ни от кого.

Феликс смотрел на него долго. В груди что-то сжималось — не боль, не надежда. Какая-то странная, тягучая тоска. По тому, чего у него никогда не было. По тому, что он не умел принимать.

— Ты не понимаешь, — сказал он наконец. — Я не хочу, чтобы меня спасали. Я не хочу, чтобы кто-то был рядом. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Чтобы я мог умереть без свидетелей.

— А я не хочу быть свидетелем, — ответил Хёнджин. — Я хочу быть тем, кто скажет «нет» в последний момент.

Феликс медленно поднялся. Ноги затекли, он пошатнулся, но устоял.

— Тогда ты умрёшь вместе со мной, — сказал он.

— Может быть, — кивнул Хёнджин. — Может быть, я уже умер. Когда Джихо повесился, я умер вместе с ним. А теперь я просто хожу и делаю вид, что дышу.

Феликс посмотрел на него сверху вниз. Хёнджин сидел на полу, не поднимаясь, и в его глазах была такая бездна, что Феликс на секунду испугался. Не за себя — за него.

— Прощай, Хёнджин, — сказал Феликс.

Он развернулся и пошёл к двери.

— Ты вернёшься? — спросил Хёнджин в спину.

Феликс остановился у порога. Не обернулся.

— Не знаю, — ответил он.

Дверь закрылась. Хёнджин остался сидеть на полу в пустой студии, глядя на рисунок повешенного Джихо. И никто не знал, сколько времени он просидел там — час, два, всю ночь.

А Феликс шёл по ночному Сеулу, и дождь снова начинался. Капли падали на лицо, смешивались с чем-то солёным. Он не знал, слёзы это или просто вода. И не хотел знать.

В кармане лежал канцелярский нож. Он не доставал его. Не потому, что передумал. А потому, что не видел смысла. Резать себя, когда душа уже истекает кровью? Зачем?

Он свернул в переулок, сел на мокрый асфальт, прислонился спиной к холодной стене. Закрыл глаза.

— Завтра, — прошептал он. — Завтра я решу.

Но он знал, что завтра ничего не решит. Завтра он просто продолжит быть. Потому что даже смерть требует сил, которых у него больше не было.