Эхо имён

«Отец сказал, что лучше бы я сдох. Мать назвала его уродом. А я стоял за дверью и понял: меня никто не ждёт.»

---

Феликс вернулся домой на шестой день.

Не потому, что хотел. Просто у Хёнджина закончились продукты, а денег у обоих не было. Хёнджин сказал: «Можешь оставаться, будем голодать вместе», но Феликс видел, как у того запали щёки. Он не мог позволить Хёнджину чахнуть из-за него.

Дом встретил запахом жареного лука и тишиной.

Коридор был тёмным, старая люстра мигала, будто умирала. Обувь отца валялась в прихожей — дешёвые ботинки с оторванной подошвой, которые он так и не отнёс в ремонт. Феликс снял кроссовки, повесил рюкзак на крючок и прошёл на кухню.

На кухне сидел Бан Чан.

Он выглядел хуже, чем неделю назад. Под глазами — синие круги, как у боксёра после нокаута. Волосы не мыты, на скуле — прыщ, который он ковырял до крови. В руке — кружка с чёрным кофе, второй стаканчик — пустой, стоит перед ним.

— Пришёл, — сказал Бан Чан. Голос хриплый, как у курильщика со стажем, хотя он не курил. Просто орал много в последние дни.

— Пришёл, — ответил Феликс.

— Мать плакала. Думала, ты умер.

— А ты?

Бан Чан поднял глаза. В них не было злости — только усталость, такая глубокая, что Феликс на секунду испугался, что брат сейчас упадёт лицом в стол.

— Я тоже думал, — сказал Бан Чан. — Ты бы хоть смс написал. Или позвонил. Мы же братья, блядь.

Феликс сел напротив. Молчал.

— Ладно, — Бан Чан отодвинул пустую кружку. — Садись. Чай будешь?

— Буду.

Бан Чан встал, поставил чайник. Движения были медленными, как у старика. Он насыпал заварку в заварник — дешёвую, в пакетиках, но Феликс не жаловался. Чайник закипел, Бан Чан залил кипяток, подождал минуту, разлил по кружкам.

Они пили молча.

Тишина на кухне была странной — не враждебной, не колючей. Она была какой-то... уставшей. Как будто оба брата выдохнули всю злость и теперь просто сидели рядом, потому что больше некуда было идти.

— Я не хотел на тебя орать тогда, — сказал Бан Чан, глядя в кружку. — Просто... когда увидел твои руки... я испугался.

— Я знаю, — ответил Феликс.

— Я работаю на двух работах, сплю по три часа в сутки, пью этот гнилой кофе вместо еды. И всё равно не могу... — голос Бан Чана дрогнул. — Не могу тебя защитить. Не могу мать защитить. Отец... ты же знаешь, какой он.

Феликс знал. Отец когда-то был нормальным. Работал, шутил, возил их на море раз в год. Но после того, как его сократили на заводе, он превратился в злого, пьющего мужика, который срывался на всех, кто попадался под руку.

— Ты не виноват, — сказал Феликс.

— А кто виноват? Ты? — Бан Чан поднял глаза. — Ты не виноват, что режешь себя. Ты не виноват, что хочешь умереть. Это мы виноваты. Я, мать, отец. Мы тебя просрали.

Феликс не знал, что ответить. Он просто допил чай и поставил кружку на стол.

— Я останусь на ночь, — сказал он. — А завтра видно будет.

Бан Чан кивнул. Встал, убрал кружки в раковину. Не обнял — они никогда не обнимались. Но хлопнул по плечу, как в детстве, когда Феликс разбил коленку, а Бан Чан заклеил рану пластырем и сказал: «Никому не говори, а то мать заругает».

— Спокойной ночи, — сказал Бан Чан.

— Спокойной ночи.

Феликс пошёл в свою комнату. Кровать была застелена — мать, наверное, ждала. Подушка пахла стиральным порошком. Он лёг, не раздеваясь, и уставился в потолок.

«Может, остаться?» — подумал он. — «Может, попробовать ещё раз?»

Внутри шевельнулось что-то — не надежда, а её бледная тень. Что-то, что говорило: «А вдруг получится? Вдруг можно просто жить?»

Он закрыл глаза. Засыпал долго, вслушиваясь в звуки квартиры. Где-то за стеной работал телевизор — отец смотрел новости, бормотал что-то про политику. Мать мыла посуду, звенели тарелки. Обычный вечер. Почти уютный.

Почти.

---

Феликс проснулся от голосов.

Было поздно — часы на тумбочке показывали два ночи. Телевизор выключили. Но из кухни доносились приглушённые голоса родителей. Сначала Феликс хотел перевернуться на другой бок и заснуть, но потом услышал своё имя.

— …с этим Феликсом, — голос отца, пьяный, тяжёлый, с характерной для ночи вязкой злобой. — Он нас в гроб загонит.

— Не начинай, — ответила мать. Устало, безжизненно, как будто повторяла одно и то же в сотый раз.

— А что не начинать? — отец повысил голос. — Ты видела его руки? Он режет себя, как псих! Он школу прогуливает, шатается неизвестно где, живёт у какого-то парня! Он нас позорит, слышишь? Позорит!

Феликс замер. Сердце заколотилось где-то в горле. Он знал, что подслушивать нехорошо. Но ноги сами понесли его к двери. Он приоткрыл её на щелочку, встал в тени коридора.

— Он наш сын, — сказала мать. — Твой сын.

— Мой? — отец рассмеялся — пьяным, злым смехом. — Это твой сын. Ты его родила, ты и расхлёбывай. Я его ещё в детстве говорил: он никем не вырастет. И что мы получили? Хулигана, который себя режет и таскается с какими-то уродами!

— Замолчи, — мать повысила голос. — Ты сам себя погубил, когда запил. Ты работу потерял, ты нас довёл до ручки. А теперь на сына валишь?

— А кто ещё виноват? — отец вскочил, стул скрипнул. — Я работал, я пахал! А ты с ним носилась, как с писаной торбой. Ни одного ремня не дала! Теперь получили чудо в перьях!

— Он не чудо, — голос матери дрогнул. — Он больной мальчик. Ему помощь нужна, а не твои крики.

— Помощь? — отец почти орал. — Ему помощь не поможет! Он с рождения урод! Лучше бы он сдох, чем нас позорить!

Тишина.

Она накрыла квартиру, как одеяло. Тяжёлое, свинцовое одеяло, от которого нельзя отдышаться.

Феликс стоял за дверью и не дышал. Слова отца входили в него, как пули. «Лучше бы он сдох». Не в сердцах. Не сгоряча. Сейчас, ночью, в пьяной злобе, но честно. То, что отец думал на самом деле.

Феликс почувствовал, как пол под ногами стал стеклянным. Тонким-тонким, готовым треснуть.

— Какой же ты урод, — сказала мать.

Не громко. Тихо, с какой-то страшной, финальной интонацией. Будто поставила точку в книге, которую ненавидела, но дочитывала до конца.

— Что? — не понял отец.

— Урод, — повторила мать. — Ты. Не сын. Ты. Потому что ты только что сказал, что лучше бы твой собственный ребёнок сдох. Как после этого жить с тобой?

— Да ты...

— Нет, — перебила мать. — Ты меня слушай. Я молчала двадцать лет. Двадцать лет, как ты превратился из человека в скотину. Я терпела твои пьяные выходки, твои крики, твои руки, которые... которые ты на меня поднимал. Я терпела ради детей. Но теперь...

Она замолчала. Феликс услышал, как открылся ящик стола — тот, где мать хранила документы.

— Я ухожу, — сказала она. — Подаю на развод.

— Ты с ума сошла, — голос отца вдруг стал растерянным, почти детским. — Куда ты пойдёшь? На что?

— На свои две работы. На свои руки. На что угодно, лишь бы не видеть твою рожу, — мать захлопнула ящик. — Я устала. Я так устала, что мне всё равно, где жить. В общежитии, в подвале, на вокзале. Лишь бы не с тобой.

— Ай давай, — отец попытался усмехнуться, но усмешка вышла жалкой. — Иди. Только потом не приползёшь обратно.

— Не приползу.

Феликс слышал, как мать прошла в спальню, зашуршали пакеты — она собирала вещи. Отец остался на кухне, пьяный, растерянный, один. Спустя минуту он что-то разбил — кажется, кружку. Потом затих.

Феликс стоял в коридоре, прижавшись спиной к стене. Стеклянный пол под ногами треснул. И он провалился.

«Лучше бы он сдох».

Отец сказал это. Не враг, не обидчик из школы. Отец. Человек, который должен был защищать. Который должен был быть первым, кто скажет: «Всё будет хорошо, сынок».

А он сказал: «Сдохни».

Феликс тихо зашёл в свою комнату. Закрыл дверь. Достал рюкзак — тот самый, с которым уходил к Хёнджину. Начал складывать вещи. Не много — смену белья, пару футболок, книгу по психиатрии, которую так и не вернул в библиотеку. Канцелярский нож — в карман куртки.

В коридоре хлопнула входная дверь. Мать ушла.

Отец не вышел её провожать. Он сидел на кухне и, судя по звукам, наливал себе ещё.

Феликс вышел из комнаты. В прихожей было темно. Он натянул кроссовки, повесил рюкзак на плечо. На секунду замер у кухонной двери. Отец сидел за столом, опустив голову, и смотрел в пустую рюмку. Он не поднял глаз, когда Феликс прошёл мимо.

— Я ухожу, — сказал Феликс.

Отец не ответил.

— Навсегда, — добавил Феликс.

— Иди, — буркнул отец. — Всем будет легче.

Феликс кивнул. Хотя отец не видел. И вышел.

Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Без хлопка, без драмы. Просто закрылась. Как захлопывается крышка гроба.

---

Ночной Сеул встретил его холодом.

Дождь кончился, но асфальт был мокрым, и в лужах отражались жёлтые огни фонарей. Феликс шёл не разбирая дороги. Ему некуда было идти. К Хёнджину? Стыдно. Он ушёл от него, сказал «прощай», а теперь возвращается с хвостом между ног. К Минхо? Да ни за что. К Чанбину? Тот живёт в общаге при спортзале, места нет.

Не к кому.

Он шёл и шёл, пока ноги сами не вынесли его к знакомому подъезду. Квартира Хёнджина. Свет в окне горел — значит, не спал.

Феликс постоял минуту, глядя на жёлтый прямоугольник окна. Потом нажал на звонок.

Дверь открылась через полминуты. Хёнджин стоял на пороге в растянутой футболке, сонный, взъерошенный. Увидев Феликса, он не удивился. Просто отступил в сторону.

— Заходи, — сказал он. — Я знал, что ты вернёшься.

Феликс зашёл. Скинул рюкзак у порога, сел на диван, уставился в пол.

— Отец сказал, что лучше бы я сдох, — произнёс он ровным, мёртвым голосом. — А мать собрала вещи и ушла. Подаёт на развод.

Хёнджин сел рядом. Не обнял, не коснулся. Просто сел.

— Я не знаю, что сказать, — сказал он. — Такое не лечится словами.

— Ничего не лечится, — ответил Феликс. — Всё уже сломано. Я, моя семья, ты, твоя вина. Всё сломано. И никто ничего не починит.

Они молчали. Тишина была тяжёлой, но не чужой. Они уже привыкли к такой тишине.

Телефон в кармане Феликса завибрировал. Он достал — на экране высветилось: «Мама». Не «мать», а «мама». Так было записано с детства, и он никогда не менял.

— Возьми, — сказал Хёнджин.

Феликс принял вызов.

— Феликс? — голос матери был испуганным, заплаканным. — Ты где? Ты дома? Отец сказал, ты ушёл. Ты где, сынок?

— У друга, — ответил Феликс. — Всё нормально.

— Ничего не нормально! — мать всхлипнула. — Я ушла от отца. Насовсем. Я сейчас в гостинице, временно. Я... я не знаю, что делать. Но я хочу, чтобы ты знал: я не брошу тебя. Слышишь? Я не брошу. Ты мой сын. Ты единственное, что у меня есть.

Феликс слушал её голос — чужой, далёкий, но такой родной. И не мог выдавить из себя ни слова. Горло сжалось.

— Феликс? Ты меня слышишь?

— Слышу, — выдавил он. — Мам... я...

Он не знал, что сказать. Что он простил? Нечего прощать. Что он не винит? Виноваты все. Что он вернётся? Не к кому — дома больше нет.

— Я люблю тебя, — сказала мать. — Прости меня. За всё прости.

— Я тебя тоже, — ответил Феликс. — Не надо просить прощения. Ты не виновата.

Она ещё что-то говорила — про то, что снимет квартиру, что они начнут новую жизнь, что всё наладится. Феликс кивал, хотя она не видела. Потом попрощались, и он сбросил вызов.

Телефон упал на диван. Феликс закрыл лицо руками.

— Она не виновата, — сказал он. — Она просто устала. Как и все.

— Ты тоже устал, — тихо сказал Хёнджин.

— Я не устал, — Феликс поднял голову. Глаза были сухими. — Я кончился. Давно. Ещё до того, как отец сказал эту фразу. Я просто шёл по инерции. А теперь инерция закончилась.

Он лёг на диван, свернулся калачиком. Хёнджин накрыл его пледом — старым, драным, но тёплым.

— Оставайся здесь, — сказал Хёнджин. — На сколько нужно.

Феликс не ответил. Он смотрел на стену, на которой висел чей-то чёрно-белый портрет — незнакомое лицо, грустные глаза.

— Хёнджин, — позвал он.

— Мм?

— Если я когда-нибудь решу умереть... не пытайся меня остановить.

Хёнджин молчал долго. Потом сказал:

— Не обещаю.

— Я серьёзно.

— Я тоже, — ответил Хёнджин. — Если ты решишь умереть, я буду рядом. Но не для того, чтобы смотреть. Для того, чтобы сказать: «Не сегодня».

Феликс закрыл глаза. За окном начинался новый день — серый, холодный, без надежды. Но Феликс всё ещё дышал. И это было единственное, что имело значение.

Ночь ушла. Наступило утро, которого никто из них не ждал.