Эхо имён

«Он улыбался. Впервые за месяц. И я подумал, что спас его. Каким же идиотом я был.»

---

После той ночи, когда Феликс вернулся к Хёнджину в третий раз, в нём что-то изменилось.

Это не было заметно сразу. Первые два дня Хёнджин ходил на цыпочках, боялся спросить, боялся прикоснуться, боялся, что Феликс снова исчезнет. Он готовил завтраки, которые Феликс почти не ел, проверял его руки, когда тот спал, и каждый раз выдыхал с облегчением, не находя свежих порезов.

На третий день Хёнджин заметил, что Феликс сам застелил диван.

На четвёртый — что он съел целую тарелку риса, не отодвигая её через пять минут.

На пятый — что он вышел на балкон и просто стоял, глядя на серый Сеул, и не пытался перелезть через перила.

— Ты стал спокойнее, — сказал Хёнджин вечером, когда они сидели на диване и смотрели какой-то старый фильм по телевизору.

— Ага, — ответил Феликс. Без сарказма, без злости. Просто — ага.

Хёнджин посмотрел на него. Феликс сидел, поджав ноги, в чужой футболке (Хёнджина, серой, с растянутым воротом), и его соломенные волосы свисали на лицо. Он выглядел почти нормально. Почти живым.

— Ты как? — спросил Хёнджин.

— Нормально, — Феликс повернулся к нему. И улыбнулся.

Это была не та кривая, горькая усмешка, которой он обычно отвечал на вопросы. Не насмешка, не защита. Простая, спокойная улыбка. Краешками губ, без зубов, без напряжения.

У Хёнджина внутри что-то оборвалось — не от страха, от надежды.

«Он выздоравливает, — подумал Хёнджин. — Я смог. Мы смогли».

Он не знал, что спокойствие Феликса было не выздоровлением. Оно было принятием.

---

На шестой день Хёнджин решил устроить праздник.

— Пойдём гулять, — сказал он утром, стоя у окна с кружкой кофе.

— Куда? — спросил Феликс. Он сидел на диване и перебирал свои вещи — немногочисленные, умещающиеся в один рюкзак.

— По городу. Просто гулять. Есть мороженое. Смотреть на людей.

— На людей смотреть скучно.

— Тогда смотреть на собак. На небо. На лужи. На что угодно.

Феликс пожал плечами. Обычно он бы сказал «нет», отмазался, спрятался под капюшон. Но сейчас он просто кивнул.

— Ладно. Давай.

Они вышли в город в середине дня.

Сеул был серым, как всегда. Но Хёнджину казалось, что тучи стали чуть выше, а воздух — чуть прозрачнее. Он вёл Феликса через парки, мимо старых домов с облупившейся краской, мимо магазинчиков с яркими вывесками, на которых Феликс останавливался и разглядывал цены.

— Дорого, — сказал Феликс, увидев ценник на кроссовки в витрине.

— Всё дорого, — ответил Хёнджин. — Кроме нас.

Феликс посмотрел на него странным взглядом — долгим, изучающим. Будто видел впервые.

— Ты странный, — сказал он.

— Я знаю.

Они зашли в маленькое кафе на углу. Там пахло корицей и свежим хлебом. За стеклянной витриной лежали пирожные — маленькие, аккуратные, с кремовыми розами и шоколадной крошкой. Феликс уставился на них, и Хёнджин заметил, как у него дёрнулся кадык.

— Хочешь? — спросил Хёнджин.

— Дорого.

— Я угощаю.

Феликс хотел отказаться — Хёнджин видел это по тому, как сжались его челюсти, как напряглись плечи. Но потом он расслабился и кивнул.

— Давай то, с вишней, — сказал он.

Они сели у окна. Феликс ел пирожное маленькими кусочками, отщипывая крем кончиком вилки. Хёнджин пил чёрный кофе и смотрел на него.

— Ты не ешь, — заметил Феликс.

— Я пью.

— Это не еда.

— Для меня еда — это когда есть с кем.

Феликс отодвинул тарелку.

— Ты слишком много говоришь красивых слов, — сказал он. — Это подозрительно.

— А ты слишком много подозреваешь.

— Привычка.

Они вышли из кафе, и Феликс вдруг остановился.

— Смотри, — сказал он, показывая куда-то вверх.

Хёнджин поднял голову. В просвете между тучами показалось солнце — бледное, больное, но настоящее. Оно осветило мокрую крышу соседнего дома, и капли дождя засверкали, как мелкие бриллианты.

— Солнце, — сказал Хёнджин.

— Солнце, — повторил Феликс.

Он стоял, задрав голову, и его лицо в этом бледном свете вдруг стало другим — не измождённым, не серым, а почти красивым. Скулы, которые раньше казались острыми, теперь выглядели благородными. Губы, вечно потрескавшиеся, сейчас были расслаблены.

Хёнджин смотрел на него и чувствовал, как сердце бьётся где-то в горле.

«Я люблю тебя», — хотел сказать он. Но не сказал. Потому что слова любви в такой момент были бы похожи на прощание.

Они пошли дальше. К реке. Ханган текла медленно, серая, спокойная. На набережной было пусто — будни, середина дня, все на работе или в школе. Феликс и Хёнджин сидели на скамейке, смотрели на воду, и ветер трепал их волосы.

— Ты боишься воды? — спросил Хёнджин.

— Нет.

— А чего боишься?

Феликс задумался.

— Тишины, — сказал он наконец. — Когда слишком тихо, я слышу, как внутри меня ничего нет. И это пугает больше, чем любой крик.

Хёнджин взял его за руку. Холодные пальцы, худые, с выступающими костяшками. Феликс не отдёрнул.

— А ты чего боишься? — спросил он.

— Что однажды проснусь, а тебя не будет, — ответил Хёнджин. — И никто не сможет сказать мне, где ты. И я буду искать, искать, искать, а найду только записку. Или ничего.

— Ты драматизируешь.

— Может быть.

Они сидели, держась за руки, как дети. Двое сломанных подростков на берегу серой реки под серым небом. И в этом было что-то правильное. Не счастливое, нет. Но правильное.

---

Вечером Хёнджин купил мороженое.

Они стояли у ларька, и Феликс выбирал между ванильным и шоколадным. Долго, придирчиво, будто от этого выбора зависела его жизнь. Хёнджин улыбался.

— Бери оба, — сказал он.

— Нельзя. Лопну.

— Тогда ванильный. Он классика.

— Шоколадный вкуснее.

— Так бери шоколадный.

— А ванильный? Он же останется.

— Феликс, это просто мороженое.

— Для тебя — просто. А для меня — событие. Я не ел мороженое года три.

Хёнджин замолчал. Он взял оба — ванильное и шоколадное — и протянул Феликсу.

— Ешь оба. Я посмотрю.

Феликс взял. Сначала лизнул ванильное — закрыл глаза, будто пробовал что-то забытое, родное. Потом шоколадное — нахмурился, облизнулся.

— Шоколадное лучше, — сказал он.

— Я же говорил.

— Нет, ты говорил про ванильное.

— Я говорил про классику. Классика не значит «лучше».

Феликс рассмеялся.

Это был смех. Настоящий. Короткий, хриплый, сорванный — будто его голосовые связки забыли, как это делается. Но это был смех. Хёнджин замер, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот звук.

— Ты чего? — спросил Феликс, заметив его лицо.

— Ты смеёшься, — сказал Хёнджин. — Я никогда не слышал, как ты смеёшься.

Феликс перестал смеяться. Посмотрел на своё мороженое, которое начало таять и капать на пальцы.

— Забыл, как это, — сказал он. — Наверное, организм вспомнил.

Он доел мороженое, вытер руки о джинсы. Хёнджин протянул ему салфетку, но Феликс не взял.

— Я испачкаю, — сказал он. — Всё равно стирать.

Они пошли обратно. Улицы зажглись жёлтыми огнями. Лужи отражали свет фонарей, и казалось, что город стоит вниз головой. Феликс шёл медленно, иногда останавливался, чтобы посмотреть на витрины, на прохожих, на собак, которых выгуливали хозяева. Хёнджин шёл рядом и ловил себя на мысли, что впервые за много месяцев не хочет умереть.

«Может, всё наладится, — думал он. — Может, он правда выкарабкается».

Они зашли в маленький парк. Качели, песочница, покосившаяся горка. Феликс сел на качели и начал раскачиваться — медленно, не отрывая ног от земли.

— Знаешь, — сказал он, глядя в небо, — я сегодня не думал о смерти.

Хёнджин сел на соседние качели.

— Это хорошо, — сказал он.

— Не знаю. Может, плохо. Если я перестану о ней думать, значит, у меня появилось что-то, что я могу потерять. А терять страшнее, чем умирать.

— Ты ничего не потеряешь. Я здесь.

Феликс остановил качели. Посмотрел на Хёнджина долгим, тяжёлым взглядом.

— Ты не можешь этого обещать, — сказал он. — Никто не может.

— Могу, — ответил Хёнджин. — Я буду здесь. Пока ты меня не прогонишь.

Феликс хотел что-то сказать, но передумал. Он просто кивнул и снова начал раскачиваться. Цепи скрипели — ржавые, старые, но ещё держались. Как и они.

---

Вечером они вернулись в студию.

Феликс сел на диван, Хёнджин — рядом. В комнате было темно, только уличный фонарь бросал жёлтые прямоугольники на пол. Где-то за стеной играла музыка — глухая, басовая, она вибрировала в полу, создавая странное, почти космическое ощущение.

— Сегодня был хороший день, — сказал Хёнджин.

— Да, — согласился Феликс.

— Феликс?

— Мм?

— Всё будет хорошо. Ты только не сдавайся.

Феликс повернул голову. В полумраке его лицо казалось спокойным, почти безмятежным. Губы чуть приоткрыты, глаза смотрят куда-то вдаль, сквозь стены, сквозь время.

Он не ответил.

Хёнджин ждал. Секунду, две, три.

— Феликс?

— Я слышу, — сказал Феликс. — Я просто… не знаю, что ответить.

— Не надо ничего отвечать. Просто знай.

Феликс кивнул. Он взял Хёнджина за руку — сам, впервые. Переплёл их пальцы и сжал.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За сегодня. За мороженое. За то, что не боишься моих шрамов.

Хёнджин хотел сказать, что шрамы не имеют значения, что он любит Феликса не за кожу, а за то, что под ней. Но слова застряли в горле. Потому что он вдруг почувствовал: этот поцелуй, эта улыбка, эта прогулка — они были не началом. Они были концом.

Но он отогнал эту мысль.

«Не сейчас, — сказал он себе. — Сейчас — хорошо. А завтра будет ещё лучше».

Они лежали на диване, обнявшись, как два щенка в одной корзине. Феликс уснул первым — его дыхание стало ровным, глубоким. Хёнджин смотрел на него, на светлые волосы, разметавшиеся по подушке, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки. На шрамы на руках, которые виднелись из-под короткого рукава.

«Я спасу тебя, — подумал Хёнджин. — Я должен».

Он закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.

А Феликс не спал.

Он лежал с закрытыми глазами и слушал дыхание Хёнджина. Ровное, спокойное, живое. Он считал вдохи и выдохи, как когда-то учил Хёнджин. Вдох — задержка — выдох. Вдох — задержка — выдох.

«Всё будет хорошо», — сказал Хёнджин.

Феликс открыл глаза. В темноте он видел силуэт Хёнджина — худые плечи, растрёпанные волосы, рука, которая даже во сне лежала на его ладони.

— Прости, — прошептал Феликс так тихо, что не услышал бы даже сам себя. — Я не умею в «хорошо».

Он не пошевелился. Не убрал руку. Не заплакал. Он просто лежал и смотрел в потолок, пока за окном не начал светлеть серый, больной рассвет.

Хёнджин проснулся от того, что кто-то гладит его по волосам. Открыл глаза — Феликс сидел на краю дивана, уже одетый, с рюкзаком на плече.

— Ты куда? — спросил Хёнджин, садясь. Сердце ухнуло в пятки.

— Никуда, — ответил Феликс. — Просто хочу пройтись. Один.

— Я с тобой.

— Не надо. — Феликс улыбнулся — той же спокойной, пугающей улыбкой. — Я вернусь. Обещаю.

Хёнджин хотел встать, пойти следом, но что-то его остановило. Доверие. Или страх показаться навязчивым.

— Обещаешь? — переспросил он.

— Обещаю, — сказал Феликс.

Он вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

Хёнджин остался сидеть на диване, сжимая в руке край пледа, и повторял про себя: «Он вернётся. Он обещал».

За окном моросил дождь. Серый, бесконечный, как сама жизнь.

Феликс не вернулся в тот день.

Он вернулся через три дня. Но это уже была не та история.

Это была история о том, как хороший день стал последним. А Хёнджин даже не понял этого, когда они ели мороженое, смеялись и держались за руки на берегу серой реки.

«Всё будет хорошо», — сказал он.

Феликс не ответил.

Потому что знал — завтра не наступит. Во всяком случае, для него.