Эхо имён

«Я не хочу умирать. Я просто хочу перестать быть собой.»

---

После драки на крыше прошло три дня.

Феликс не разговаривал ни с Минхо, ни с Хёнджином. Он ходил в школу, сидел на уроках, смотрел в окно и чувствовал, как пустота внутри разрастается, заполняя всё пространство, вытесняя даже боль. Это было хуже, чем отчаяние. Это было ничто.

На четвёртый день Хёнджин подошёл к нему после уроков.

— Пойдём со мной, — сказал он просто. Не спросил, не предложил. Сказал.

Феликс хотел послать его, но язык не слушался. Он просто кивнул и пошёл следом, как собака, которую ведут на поводке. Хотя поводка не было. Было что-то другое — невидимая нить, которая натянулась между ними в тот вечер у склада.

Хёнджин привёл его в заброшенную студию.

Она находилась в подвале старого жилого дома, на границе между их районом и следующим. Дверь была железной, с облупившейся краской, замок — старый, но Хёнджин открыл его своим ключом. Внутри пахло масляной краской, сыростью и чем-то сладковатым — может, старыми растворителями.

— Это место досталось мне от бывшего хозяина, — сказал Хёнджин, включая тусклую лампу под потолком. — Он умер год назад. Родственникам было плевать, они оставили всё. Я попросил у них разрешения пользоваться. Иногда прихожу рисовать.

Студия была маленькой, но высокий потолок создавал иллюзию простора. Вдоль стен стояли мольберты, на полу валялись свёрнутые холсты, в углу — старая раковина с засохшими пятнами краски. Окно под самым потолком пропускало серый свет, который смешивался с жёлтым от лампы, создавая странное, болезненное освещение.

— Зачем ты меня сюда привёл? — спросил Феликс, оглядываясь.

— Чтобы научить тебя дышать, — ответил Хёнджин.

Он скинул куртку, повесил её на спинку стула, сел на старый продавленный диван у стены и похлопал рядом.

— Иди сюда.

Феликс не двинулся.

— Я серьёзно. Твои панические атаки — они от того, что ты забываешь, как правильно дышать. Ты задыхаешься, и мозг думает, что ты умираешь. Но если контролировать дыхание, можно остановить атаку. Не всегда, но часто.

— Откуда ты знаешь? — спросил Феликс, но всё же подошёл и сел на край дивана.

— У меня тоже они бывают. После того, что случилось с Джихо.

Хёнджин замолчал, глядя в стену. Потом повернулся к Феликсу.

— Сделаем простое упражнение. Положи руку на живот. Вот сюда.

Он взял ладонь Феликса и прижал к своему животу — через тонкую футболку. Феликс почувствовал тепло чужой кожи, лёгкое напряжение мышц.

— Чувствуешь? — спросил Хёнджин. — Сейчас я сделаю вдох.

Он вдохнул медленно, через нос, и живот под ладонью Феликса поднялся. Потом выдох — через рот, долгий, почти беззвучный.

— Теперь ты.

Феликс отдёрнул руку.

— Это тупо.

— Попробуй.

— Я сказал — тупо.

— Феликс. — Голос Хёнджина стал твёрже. — Ты теряешь сознание на ровном месте. Твоё сердце колотится так, что ты боишься инфаркта. Ты режешь себя, потому что иначе не можешь остановить панику. И ты называешь упражнение на дыхание тупым?

Феликс сжал челюсть. Внутри вскипела злость — не на Хёнджина, на себя. За то, что он прав.

— Ладно, — выдавил он. — Что делать?

Они просидели час. Хёнджин показывал техники: диафрагмальное дыхание, квадратное дыхание (вдох на четыре — задержка на четыре — выдох на четыре — пауза на четыре), дыхание по счёту. Феликс повторял, чувствуя себя идиотом, но через двадцать минут заметил, что пульс действительно выровнялся, а в груди стало легче.

— Видишь? — сказал Хёнджин, заметив его удивление. — Работает.

— Не всегда будет работать, — возразил Феликс.

— Не всегда. Но иногда — будет. А иногда достаточно просто «иногда».

После дыхательных упражнений Хёнджин предложил порисовать.

— Я не умею, — буркнул Феликс.

— Не умеешь рисовать — рисуй как умеешь. Не для результата. Для процесса.

Хёнджин дал ему лист плотной бумаги, уголь — толстый, чёрный, пачкающий пальцы. Сам сел за свой мольберт, на котором уже был начат чёрно-белый пейзаж — серое небо, чёрные силуэты домов, ни одной живой души.

Феликс взял уголь, повертел в руках. Потом начал водить по бумаге — резко, зло, выплёскивая то, что копилось внутри. Линия за линией, штрих за штрихом. Он не думал, что рисует. Просто двигал рукой, пока уголь не стёрся почти до крошки.

Когда он закончил и посмотрел на лист — внутри похолодело.

На бумаге был человек. Висящий человек. С галстуком на шее, с синим лицом, с вывалившимся языком. Феликс не рисовал его специально. Но он был здесь — на листе, чёрный, страшный, реальный.

— Джихо, — тихо сказал Хёнджин, заглядывая через плечо.

— Что?

— Это Джихо. Ты нарисовал Джихо. Ты его никогда не видел. Откуда ты знаешь, как он выглядел?

Феликс смотрел на рисунок и не мог вымолвить ни слова. Потому что он действительно не знал. Он никогда не видел Джихо. И всё же — на бумаге был именно он. Худой, с длинной чёлкой, с этим пустым взглядом мёртвых глаз.

— Это просто совпадение, — сказал Феликс, сминая лист.

— Не надо, — Хёнджин остановил его руку. — Не уничтожай. Это честно. Твои рисунки будут мрачными. Это нормально. У меня тоже не бывает цветных.

Он аккуратно разгладил лист и положил на стол.

— Я сохраню.

— Зачем?

— Чтобы ты видел, что твоя боль имеет форму. Её можно вытащить наружу. Она не обязана жить только внутри.

Феликс не понял, но спорить не стал.

---

На следующий день, вернувшись домой, он сразу понял, что будет скандал.

В прихожей пахло жареным луком. Из кухни доносился голос матери — усталый, раздражённый. Отец ещё не пришёл с работы. Бан Чан сидел за кухонным столом, пьяный — не сильно, но достаточно, чтобы глаза блестели, а движения стали резкими.

— Ты где шатаешься? — спросил он, когда Феликс зашёл на кухню за водой.

— В школе был.

— Врёшь. Уроки кончились четыре часа назад.

Феликс не ответил. Он открыл холодильник, достал бутылку воды, сделал глоток. Холодная жидкость обожгла горло.

— Я с тобой разговариваю, — Бан Чан встал, шатаясь. Подошёл ближе. От него пахло дешёвым пивом и потом. — Ты где был, я спрашиваю?

— У друга.

— У какого друга? У тебя нет друзей. Ты всех разогнал.

Феликс поставил бутылку на стол и попытался обойти брата, но Бан Чан схватил его за руку. За ту самую — левую, с бинтами под рукавом. Сжал крепко, пальцы впились в предплечье.

Феликс дёрнулся, но Бан Чан не отпустил.

— А это что? — спросил он, глядя на рукав толстовки, который стал влажным от свежей крови. Бинты промокли насквозь, и бурое пятно расползалось по серой ткани.

— Ничего, — Феликс попытался вырвать руку.

— Ничего? — Бан Чан резко задрал рукав. Предплечье Феликса было исполосовано — старые шрамы, свежие порезы, некоторые ещё сочились, потому что днём, когда Хёнджин вышел за красками, Феликс успел сделать несколько новых. На автомате. Просто чтобы почувствовать хоть что-то.

Бан Чан смотрел на руку брата, и его лицо менялось. Сначала непонимание. Потом ужас. А потом — что-то другое. Злость. Грязная, бессильная злость.

— Ты ебанулся? — заорал он, тряся Феликса за плечо. — Ты режешь себя?! Какого хера? Ты псих? Ты хочешь, чтобы мать увидела? Чтобы отец узнал? Ты нас всех в гроб загонишь!

— Отпусти, — прошептал Феликс.

— Не отпущу! Ты что, думаешь, тебе всё сойдёт с рук? Ты думаешь, это нормально — резать себя, как последний урод? Ты больной! Тебя лечить надо!

— Я сказал — отпусти!

Феликс дёрнулся так сильно, что Бан Чан потерял равновесие и отпустил руку. Феликс отступил на шаг, прижимая к себе раненое предплечье. Кровь капала на пол — кап, кап, кап.

— Ты не брат мне, — сказал Бан Чан, тяжело дыша. — Ты — обуза. Ты — кусок дерьма, который только портит нам жизнь. Мать плачет по ночам. Отец запил. Я работаю на двух работах, а ты режешь себя и ходишь по школе с синяками. Ты думаешь, кому-то есть до тебя дело? Ты просто эгоист!

Каждое слово входило в Феликса, как нож. Не в кожу — глубже. В самую середину, туда, где уже было пусто.

— Хорошо, — сказал Феликс тихо. — Я уйду.

— Иди, — бросил Бан Чан и отвернулся к плите.

Феликс не стал ничего собирать. Он просто надел рюкзак, который всегда стоял у порога, сунул в карман канцелярский нож и вышел. Хлопнул дверью так, что с полки упала ваза, но никто не побежал за ним.

Мать крикнула что-то из спальни, но Феликс уже не слышал.

---

Он шёл по ночному Сеулу без цели. Дождь снова начался — мелкий, противный, он оседал на лице и смешивался с кровью, которая всё ещё сочилась из-под бинта. Телефон в кармане молчал. Никто не звонил. Никто не писал.

Он остановился у фонаря, достал телефон. Палец сам набрал номер Хёнджина.

— Алло? — голос Хёнджина был сонным, но встревоженным.

— Можно я приду? — спросил Феликс. Голос прозвучал чужой — тонкий, как у ребёнка.

— Что случилось? Ты где?

— На улице. Я не знаю, где. Возле твоего дома, кажется.

— Стой там. Я выйду.

Через пять минут Хёнджин спустился вниз — в растянутой футболке, домашних штанах, без наушников. Волосы растрёпаны, глаза испуганные. Увидев Феликса, он подошёл и молча обнял. Не сильно — осторожно, боясь причинить боль.

— У тебя кровь, — сказал он, отстранившись и заглянув в лицо.

— Знаю.

— Идём.

Квартира Хёнджина оказалась маленькой, но чистой. Однушка на первом этаже старой пятиэтажки, с тонкими стенами и вечно гудящей трубой отопления. На стенах висели его рисунки — чёрно-белые пейзажи, портреты незнакомых людей, один набросок — глаза. Просто чьи-то глаза, грустные, глубокие.

— Живу один, — сказал Хёнджин, доставая аптечку. — Родители в командировках постоянно. Садись на диван.

Феликс сел. Хёнджин опустился перед ним на колени, осторожно взял его левую руку, начал сматывать грязные бинты. Кожа под ними была воспалённой, некоторые порезы запеклись, другие всё ещё сочились.

— Когда ты сделал это? — спросил Хёнджин, обрабатывая рану перекисью. Феликс зашипел от боли.

— Днём. Когда ты вышел.

— Зачем?

— Привычка.

Хёнджин промолчал. Он аккуратно наложил новые бинты, закрепил пластырем. Потом посмотрел на Феликса.

— Оставайся. На сколько нужно.

— На пару дней. Потом разберусь.

— Хорошо.

---

Ночью они лежали на одной кровати — кровать была узкой, двуспальной, но они почти не касались друг друга. Феликс смотрел в потолок, Хёнджин — на него.

В комнате было темно. Только свет фонаря пробивался сквозь тонкие занавески, рисуя на стенах дрожащие тени.

— Хёнджин, — позвал Феликс.

— Мм?

— Я хочу умереть.

Слова повисли в воздухе — тяжёлые, как свинец. Хёнджин не дёрнулся, не заплакал, не начал уговаривать. Он просто лежал и смотрел.

— Давно? — спросил он.

— Давно. Года два. Может, больше. Я не помню, когда в последний раз хотел жить.

— Что тебя останавливает?

Феликс задумался. Вопрос был странным — никто никогда не спрашивал его об этом.

— Не знаю. Страшно, наверное. Не больно — мне не страшно боли. Страшно, что ничего не будет. Что я просто перестану существовать, и никто не заметит.

— Я замечу, — сказал Хёнджин.

— Ты не знал меня раньше.

— Теперь знаю.

Тишина.

— Иногда мне кажется, что я уже умер, — продолжал Феликс. — Что то, что я вижу, — это не жизнь. Это какой-то долгий, бесконечный сон, из которого я не могу проснуться. Я делаю больно себе, чтобы убедиться, что я ещё чувствую. Но с каждым разом нужно всё больше. Глубже. Сильнее. А внутри всё равно пусто.

— Я знаю это чувство, — сказал Хёнджин. — После смерти Джихо я не спал три недели. Я ходил по городу ночами, искал драки, подставлялся под машины. Хотел, чтобы меня ударили. Или сбили. Чтобы кто-то другой сделал больно, потому что сам я не мог.

— И что помогло?

— Ничего. Время не лечит. Оно просто учит жить с дырой.

Хёнджин повернулся на бок, лицом к Феликсу. В темноте его глаза блестели — влажные, но не плачущие.

— Я не могу тебя спасти, Феликс. Я не психолог и не волшебник. Но я могу быть рядом. И когда ты решишь, что сегодня — последний день, я скажу: «Не сегодня. Давай завтра». И так каждый день.

— Это жестоко, — прошептал Феликс.

— Жизнь жестока. Я просто такой же, как она.

Они замолчали. Феликс чувствовал дыхание Хёнджина — тёплое, ровное, живое. И вдруг понял, что хочет прикоснуться к нему. Не для того, чтобы получить боль. Просто чтобы почувствовать, что кто-то рядом.

— Хёнджин, — сказал он.

— Что?

Феликс медленно поднял руку и коснулся его щеки. Кожа была мягкой, гладкой — такой чужой, такой тёплой. Хёнджин замер, не дыша.

— Ты не должен этого делать, — прошептал Хёнджин. — Ты не в себе. Ты просто...

— Заткнись, — сказал Феликс.

И поцеловал его.

Поцелуй был осторожным, почти невесомым. Губы Хёнджина пахли мятой и чем-то горьким — может, недопитым кофе. Он не отвечал сначала, просто принимал, как принимают удар. А потом медленно, словно боясь спугнуть, прижался в ответ.

Это не было похоже на счастье. В поцелуе не было радости, страсти, обещания. Было что-то другое — горькое, как полынь, и нежное, как последний лист на осеннем дереве.

Феликс отстранился первым.

— Прощание, — сказал он тихо.

— Что? — не понял Хёнджин.

— Поцелуй прощания. На всякий случай. Если завтра я всё-таки решу...

— Не решай, — перебил Хёнджин. — Пожалуйста. Не сегодня.

Феликс лёг на спину, уставился в потолок. В груди было тепло — не от поцелуя, а от того, что кто-то рядом. Кто-то, кто не сбежал, не закричал, не ударил.

— Ладно, — сказал он. — Не сегодня.

Хёнджин взял его за руку — за правую, целую — и сжал пальцы. Феликс не отнял.

Они лежали так, пока за окном не начал светать серый, больной рассвет. И никто из них не спал. Оба боялись, что если закроют глаза — то потеряют друг друга навсегда.

Феликс впервые за долгое время не достал канцелярский нож.

Но не потому, что стал счастливым.

А потому, что боялся, что Хёнджин услышит, как лезвие режет кожу. И тогда этот сон — о том, что кто-то есть рядом — закончится.

А просыпаться не хотелось.