Эхо имён

«Я не хочу спасать тебя. Я хочу спасти себя того, кто не смог тогда.»

---

Ночь на складе тянулась бесконечно.

Феликс переставлял коробки с консервами с одного поддона на другой, пока спина не начинала гореть огнём. Внутри было пусто — та самая привычная пустота, которая наступала после разговора с Хёнджином. Он думал о том, что тот рассказал. О друге, который повесился. О школьном галстуке.

«Я тоже сломанный. Просто мои трещины не видно под кожей.»

Феликс остановился, прислонился лбом к холодной металлической стеллажу. Железо пахло ржавчиной и пылью. Он закрыл глаза и увидел перед собой лицо Хёнджина — спокойное, грустное, с этими глазами, которые смотрели так, будто видели сквозь кожу, сквозь мышцы, до самых костей.

— Ты бесишь меня, — прошептал Феликс в пустоту. — Ты не имеешь права быть таким.

Он не знал, что имел в виду. Может, таким — живым. Таким — заботливым. Таким — который не боится его шрамов.

В кармане завибрировал телефон. Феликс достал — на экране высветилось имя: «Минхо». Он сбросил вызов. Через минуту смс: «Я знаю, где ты работаешь. Буду после смены».

Феликс выключил телефон и сунул обратно в карман. Руки дрожали — не от страха, от злости. После того, что случилось на крыше, он не знал, как смотреть Минхо в глаза. Не знал, что чувствовать. Отвращение? Жалость? Желание размозжить ему голову об стену?

В шесть утра, когда солнце ещё не встало, а серый рассвет только начал пробиваться сквозь тучи, Феликс вышел со склада. И тут же нос к носу столкнулся с Минхо.

Тот стоял у входа, прислонившись к фонарному столбу. На нём была чистая чёрная куртка, волосы зачёсаны назад, от него пахло парфюмом — резким, сладковатым, приторным. В руках Минхо держал бумажный пакет.

— Привет, — сказал он. Голос был непривычно мягким, почти ласковым.

— Какого хуя ты здесь делаешь? — Феликс попытался обойти его, но Минхо сделал шаг в сторону, перегораживая дорогу.

— Принёс тебе завтрак. Ты же не ешь по утрам, я знаю.

Он протянул пакет. Феликс заглянул внутрь — тёплый кофе в стаканчике, бутерброд с ветчиной и сыром, яблоко. Всё аккуратно упакованное. Не похоже на Минхо.

— Ты меня отравить решил? — спросил Феликс, не беря пакет.

— Не будь мудаком. Я забочусь о тебе.

— Заботишься? — Феликс рассмеялся — сухо, горько, без капли веселья. — Ты вчера меня избил. А позавчера тоже. А месяц назад сломал мне палец. Ты называешь это заботой?

Минхо опустил пакет. Его лицо напряглось, челюсть сжалась.

— Я изменился, — сказал он. — Я понял, что я чувствую на самом деле. Я хочу быть с тобой, Феликс. По-настоящему. Не делай вид, что тебе всё равно. Ты же один. Ты всегда один. А я буду рядом.

— Мне не нужен рядом псих, который меня бьёт.

— Я больше не буду бить, — Минхо шагнул ближе. Феликс отступил, но упёрся спиной в стену склада. — Клянусь. Я буду заботиться. Буду защищать. Только будь со мной.

— Отвали.

— Феликс...

— Я сказал — отвали, блядь!

Минхо вздохнул, сунул пакет Феликсу в руки и развернулся. Сделал несколько шагов, потом остановился, не оборачиваясь.

— Я не отступлюсь, — сказал он тихо. — Ты привыкнешь.

И ушёл.

Феликс смотрел ему вслед, сжимая пакет так, что кофе начал выплёскиваться через край. Потом размахнулся и швырнул пакет в стену. Кофе разлетелся бурой лужей, бутерброд шлёпнулся на асфальт.

— Иди на хуй, — прошептал он вслед Минхо.

Но Минхо уже скрылся за углом.

---

Флешбэк. Шесть месяцев назад. Сеул, элитная школа «Хангиль».

Хёнджин сидел на подоконнике в пустом классе рисования. За окном был тот же серый Сеул, но здесь, в этой школе, серость казалась чище. Мраморные полы, широкие коридоры, учителя в костюмах. Никто не дрался в туалетах. Никто не ходил с разбитыми губами. Все были вежливыми, гладкими, как пластик.

Кроме него.

Одного парня, который всегда сидел за последней партой и никогда не поднимал головы. Джихо. Так его звали. Ким Джихо. Худой, бледный, с длинной чёлкой, которая закрывала глаза. Он не разговаривал с одноклассниками. Он вообще ни с кем не разговаривал.

Хёнджин заметил его в первый же день. Не потому, что Джихо был странным. А потому, что у него были такие же пустые глаза, как сейчас у Феликса.

— Эй, — позвал Хёнджин однажды после урока. — Ты почему не идёшь в столовую?

Джихо поднял голову. Под чёлкой блеснули тёмные, глубокие глаза — затравленные, как у зверька в клетке.

— Не голоден, — ответил он и быстро вышел.

Хёнджин тогда не придал значения. Но через неделю увидел его на крыше. Джихо стоял у края, смотрел вниз, и его губы шевелились — будто он разговаривал сам с собой.

— Ты чего тут? — спросил Хёнджин, подходя ближе.

Джихо обернулся. На его лице не было страха. Только усталость — такая глубокая, что ей, казалось, лет сто.

— Интересно, — сказал Джихо, — если прыгнуть, будет больно только в первый момент? Или больно будет до самого конца?

Хёнджин замер. Сердце пропустило удар.

— Слушай, пойдём отсюда. Давай поговорим.

— О чём?

— О чём хочешь. О школе. О жизни. О... я не знаю. Просто не стой у края.

Джихо посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнул и отошёл от парапета.

С того дня Хёнджин начал за ним следить. Не как сталкер — как тень. Он замечал, как Джихо прячет руки в карманы, когда мимо проходят учителя. Как он никогда не закатывает рукава, даже в жару. Как иногда, после перемены, на его белой рубашке проступают бурые пятна.

— Ты режешь себя, — сказал Хёнджин однажды прямо, без обиняков.

Они сидели в классе рисования после уроков. Джихо замер, держа в руке карандаш.

— Откуда ты знаешь?

— Вижу.

— И что? — Джихо усмехнулся. — Расскажешь учителям? Родителям?

— Нет.

— Тогда зачем тебе это?

Хёнджин не знал, что ответить. Он просто чувствовал, что не может пройти мимо. Что-то внутри него кричало: «Останови его. Спаси. Ты можешь».

— Я хочу помочь, — сказал он.

Джихо посмотрел на него с недоверием, но потом его лицо смягчилось.

— Ты странный, — сказал он. — Никто не хочет помогать. Все делают вид, что не замечают.

— Я замечаю.

Они подружились. Быстро, как это бывает только в подростковом возрасте — когда находишь человека, который понимает твою боль, потому что у него своя, такая же глубокая.

Хёнджин узнал, что отец Джихо пьёт и бьёт его. Что мать работает в две смены и не видит сына. Что Джихо начал резать себя в двенадцать, потому что физическая боль была единственным, что он мог контролировать.

— Я не хочу умирать, — говорил Джихо, сидя на подоконнике. — Я просто хочу перестать чувствовать.

— Это пройдёт, — отвечал Хёнджин. — Взрослеешь, уедешь, начнёшь новую жизнь.

— Ты правда в это веришь?

— Верю.

Хёнджин верил. Он верил так сильно, что каждый день говорил Джихо: «Держись. Завтра будет лучше». Он помогал с домашними заданиями, угощал обедом, слушал ночные записи на диктофоне, которые Джихо присылал ему, когда не мог уснуть.

Он делал всё, что мог.

Кроме одного — он не рассказал никому взрослому. Потому что Джихо умолял его молчать. Потому что боялся, что отца посадят, а мать уволят. Потому что думал, что справится сам.

И Хёнджин промолчал.

Однажды утром Джихо не пришёл в школу.

Хёнджин звонил ему — абонент недоступен. Писал сообщения — без ответа. После уроков он пошёл к нему домой. Старая панельная пятиэтажка, запах кошачьей мочи в подъезде, сломанный домофон.

Дверь в квартиру Джихо была приоткрыта.

Хёнджин вошёл. В коридоре пахло перегаром. Из кухни доносился храп — отец спал, уронив голову на стол. Хёнджин прошёл в комнату Джихо.

Джихо висел.

На школьном галстуке, привязанном к люстре. Тёмно-синяя ткань врезалась в шею, лицо было синим, язык вывалился, глаза открыты — пустые, мёртвые, глядящие в потолок.

Хёнджин не закричал. Он не заплакал. Он просто сел на пол и смотрел на висящее тело друга, пока кто-то не вызвал полицию.

Потом была скорая, полицейские, мать Джихо, которая рыдала так громко, что стекла дрожали. Отец проснулся и сразу начал орать, что сын — слабак, что он не мужик. Хёнджин стоял в углу и смотрел, как тело Джихо увозят в чёрном мешке.

«Завтра будет лучше», — говорил он ему.

Для Джихо завтра не наступило.

Хёнджин не спал три дня. А потом пошёл к директору и попросил перевести в другую школу. Самую обычную, самую серую, где нет мраморных полов и учителей в костюмах. Туда, где он мог бы найти другого Джихо и в этот раз не промолчать.

В туалете новой школы он в первый же день увидел парня с соломенными волосами и разбитой губой. С пустыми глазами. С капюшоном, натянутым на голову.

Ли Феликс.

И Хёнджин понял — вот оно. Второй шанс. Он не упустит его.

Даже если это убьёт его самого.

---

Конец флешбэка.

Хёнджин открыл глаза. Он сидел на лавочке у школы, сжимая в руках чёрную тетрадь. Щёки были мокрыми. Он не заметил, когда начал плакать.

Воспоминания нахлынули так внезапно, что перехватило дыхание. Он смотрел на свои руки — чистые, без шрамов, но в его памяти они были в крови. В крови Джихо, которую он не успел остановить.

— Не в этот раз, — прошептал он. — В этот раз я успею.

Он встал и пошёл искать Феликса.

---

Феликс сидел на крыше — на том же месте, где вчера его нашёл Минхо. Только сейчас было утро, и дождь наконец прекратился. В просветах туч даже показалось солнце — бледное, больное, но всё же солнце.

Он думал о Хёнджине. О его словах. О его сломанности, которая была не видна снаружи.

«Я тоже сломанный. Просто мои трещины не видно под кожей.»

Феликс провёл пальцами по собственному предплечью, под толстовкой, по шрамам — гладким и бугристым, как старая кожа. Его трещины были видны всем, кто умел смотреть. Но никто не смотрел. Кроме этого новенького с наушниками и печальными глазами.

— Зачем ты лезешь? — спросил Феликс у пустоты. — Зачем тебе это?

Ответа не было.

Дверь на крышу скрипнула, и Феликс внутренне сжался — опять Минхо. Но нет. Вошёл Хёнджин.

Он выглядел уставшим. Глаза красные, под ними залегли тени. Волосы растрёпаны, наушники висят на шее. Он подошёл и сел рядом, не спрашивая разрешения.

— Ты плакал, — сказал Феликс, заметив следы на щеках.

— Вспоминал кое-что.

— Про того парня? Друга?

Хёнджин кивнул. Он смотрел на город, но видел что-то другое — то, что осталось в прошлом.

— Его звали Джихо, — сказал Хёнджин тихо. — Он был похож на тебя. Такой же потерянный. Я пытался помочь, но... я боялся сказать взрослым. Боялся его предать. А в итоге предал своим молчанием.

Феликс молчал. Внутри что-то шевелилось — не жалость, нет. Он не умел жалеть. Просто... понимание. Как будто Хёнджин открыл дверь в комнату, о существовании которой Феликс даже не догадывался.

— Ты не виноват, — сказал Феликс. Слова вылетели сами, без его воли.

— Виноват, — Хёнджин повернулся к нему. В глазах горела решимость, граничащая с безумием. — Поэтому я не отступлюсь от тебя. Ты хочешь умереть? Отлично. Я буду каждый день стоять между тобой и смертью. Даже если ты меня ненавидишь.

— Ты больной, — выдохнул Феликс.

— Да. Может быть.

Они сидели рядом, не касаясь друг друга, и тишина между ними была не враждебной, а какой-то... почти тёплой.

А потом дверь снова скрипнула, и на крышу вышел Минхо.

— Я так и знал, что ты здесь, — сказал он, глядя на Феликса. Потом перевёл взгляд на Хёнджина, и его лицо исказилось. — А это ещё кто?

— Друг, — ответил Хёнджин, поднимаясь.

— Друг? — Минхо усмехнулся. — У Феликса нет друзей. Только я.

— Ты его избиваешь, придурок. Это не дружба.

Минхо шагнул ближе. Кулаки сжались.

— Ты вообще кто такой? Пришёл, взял моду заботиться о моём... о нём. Убирайся, пока я тебя не вышвырнул.

— А ты заставь, — спокойно ответил Хёнджин.

Феликс вскочил.

— Кончай, оба. Я не игрушка, за которую можно драться.

Но его никто не слушал.

Минхо бросился первым — короткий, резкий удар в челюсть. Хёнджин не успел уклониться, голова мотнулась в сторону, из губы брызнула кровь. Но он не упал. Он развернулся и врезал Минхо в ответ — в живот, потом в лицо.

— Стоять! — заорал Феликс, пытаясь влезть между ними. — Прекратите, блядь!

Они не слышали. Минхо схватил Хёнджина за куртку, рванул на себя, они оба рухнули на бетон. Минхо сверху, его кулак поднимается для удара. Хёнджин выставил руку, блокируя, но Минхо бьёт снова — в скулу, в глаз. Хёнджин хрипит, но не сдаётся — он перехватывает руку Минхо, выворачивает, и они катятся по крыше, чуть не сбивая Феликса с ног.

— Я его не отдам! — кричит Минхо, разбивая губу Хёнджина. — Он мой! Слышишь, мой!

— Он не твоя вещь! — Хёнджин с трудом выдыхает, пытаясь сбросить Минхо. — Ты его только ломаешь!

— А ты его сломаешь по-другому! Ты со своей добротой! Он тебе не ебаный проект по спасению!

Феликс смотрит на них, и внутри что-то обрывается. Они катаются по грязному бетону, оставляя кровавые следы, и каждый кричит о нём — о Феликсе — как будто он вещь, которую можно выиграть в драке.

— Хватит! — голос Феликса срывается на крик, такой громкий, что дерущиеся замирают на секунду.

Минхо сидит на Хёнджине, сжимая его горло. Хёнджин хрипит, но не сдаётся — его пальцы вцепились в запястья Минхо.

— Хватит, — повторяет Феликс тише. — Вы оба... вы меня тошните.

Он поворачивается и идёт к двери.

— Феликс, стой! — кричит Минхо, отпуская Хёнджина.

— Не надо, — Феликс останавливается у порога, не оборачиваясь. — Не надо меня спасать. Не надо меня любить. Не надо за меня драться. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое.

Он уходит.

Минхо остаётся на коленях, тяжело дыша, разбитые костяшки кровоточат. Хёнджин лежит на бетоне, смотрит в небо, и слёзы смешиваются с кровью.

— Он не твой, — говорит Хёнджин хрипло.

— И не твой, — отвечает Минхо.

Они оба понимают, что Феликс не принадлежит никому. Даже самому себе.

А внизу, в школьном коридоре, Феликс прислоняется спиной к холодной стене и медленно сползает на пол. Он достаёт канцелярский нож, смотрит на него долгую минуту.

Потом убирает обратно.

Не сейчас.

Сейчас он просто хочет, чтобы мир перестал вращаться. Хотя бы на пять минут.

За окном снова пошёл дождь. Серый, бесконечный, как сама жизнь.