Эхо имён

«Я тоже сломанный. Просто мои трещины не видно под кожей.»

---

После той перемены Феликс не пошёл на уроки.

Он просидел в пустом классе до звонка, потом, когда коридоры заполнились народом, выскользнул через запасной выход и забрался на крышу. Там было холодно, ветер дул прямо в лицо, но дождь наконец прекратился. Серое небо висело низко, почти касаясь крыш соседних домов.

Феликс сидел на бетонном блоке у вентиляционной шахты, поджав колени к груди. Левая рука была замотана в тряпку, которую он оторвал от своей футболки — ткань пропиталась кровью и теперь противно липла к ранам. Ему было плевать. Он смотрел на город — серые коробки многоэтажек, грязные улицы, вечные пробки. Сеул отсюда казался муравейником. Миллионы людей, которые спешат, суетятся, живут. И один он — мёртвая точка в центре этого безумия.

Он не слышал шагов за спиной. Не слышал, как скрипнула дверь. Только когда рядом с ним на бетон плюхнулось чьё-то тело, Феликс дёрнулся и повернул голову.

Минхо.

Он сидел в полуметре, положив руки на колени, и смотрел туда же, куда и Феликс — на серый горизонт. Лицо у него было бледным, под глазами залегли тени. Губы сжаты в тонкую линию.

— Ты как меня нашёл? — голос Феликса прозвучал хрипло.

— Я знаю все твои места, — ответил Минхо тихо. — Мы же раньше дружили. Помнишь?

Феликс промолчал. Он помнил. Детство, общий двор, качели, которые скрипели так громко, что соседи ругались. Минхо был его лучшим другом. Потом что-то сломалось. Или всё сломалось.

— Чего тебе надо? — спросил Феликс, не глядя на него. — Если хочешь добить — давай. Мне похуй.

Минхо не ответил сразу. Он молчал так долго, что Феликс уже подумал — тот ушёл. Но нет. Минхо сидел и смотрел вперёд пустыми глазами.

— Знаешь, — начал он, и голос его дрогнул, — я думал, что если буду делать тебе больно, то перестану... думать о тебе.

Феликс замер.

— Я бил тебя, потому что ненавидел себя за то, что не могу перестать на тебя смотреть, — продолжил Минхо. — Ты ходишь с этим своим дурацким капюшоном, с пустыми глазами, а я сходил с ума. Каждый раз, когда видел твою кровь, у меня стоял член. Я хотел тебя так, что готов был убить.

Феликс медленно повернул голову. Внутри всё оборвалось. Не от страха — от отвращения. К Минхо. К себе.

— Ты больной ублюдок, — выдохнул он.

— Да, — кивнул Минхо. — Больной. И я люблю тебя. По-настоящему. Не знаю, как это объяснить. Я не умею по-другому. Я умею только причинять боль. Но я хочу... я хочу попробовать иначе.

Он повернулся к Феликсу, и в его глазах действительно что-то было. Не насмешка. Не жестокость. Какая-то мутная, больная нежность.

— Позволь мне...

Минхо протянул руку и положил её на плечо Феликса — как раз на то место, где под толстовкой скрывались свежие порезы. Пальцы надавили, и Феликс не сдержал тихого шипения. Боль прострелила от плеча до кончиков пальцев.

Минхо замер. Его взгляд упал на рукав, который вдруг начал темнеть от свежей крови. Тряпка промокла насквозь, и алая капля скатилась по запястью Феликса, упала на бетон.

— Что это? — спросил Минхо шёпотом. — Феликс, что это за херня?

— Отвали, — Феликс дёрнул плечом, пытаясь сбросить его руку.

Но Минхо вцепился мёртвой хваткой. Он схватил Феликса за рукав и резко задрал его вверх, обнажая предплечье.

Кожа под рукавом была испещрена шрамами. Старые — белые, блестящие, как нитки. Новые — красные, воспалённые, некоторые ещё сочились сукровицей. Сегодняшние порезы зияли открытыми ранами, из которых всё ещё сочилась кровь.

— Ты... — голос Минхо сорвался. — Ты режешь себя? Сука, Феликс, ты что, ебанулся?

— Отпусти, — прошептал Феликс.

Но Минхо не отпустил. Вместо этого он резко притянул Феликса к себе и обхватил руками — сильно, почти до хруста рёбер. Феликс забился, пытаясь вырваться, но Минхо был сильнее. Он прижимал его к себе, зарывшись лицом в капюшон, и тяжело дышал.

— Не надо, — бормотал Минхо. — Не надо себя резать, слышишь? Я тебя люблю. Я всё сделаю. Только не надо...

— Отпусти, мудак! — Феликс колотил его по спине кулаками, но Минхо не реагировал. Его объятия стали похожи на удавку. Тёплые, липкие, они душили Феликса больше, чем любая драка.

В какой-то момент Феликс перестал бороться. Он просто повис в руках Минхо, чувствуя чужое сердцебиение через ткань куртки. И ненавидя себя за то, что не может даже заплакать.

— Отойди от него.

Голос прозвучал резко, как пощёчина.

Минхо поднял голову. У входа на крышу стояли двое — Сынмин и Чонин. Сынмин сжимал в руке телефон, направив его на Минхо. Чонин — младший, светловолосый парень с круглым лицом — стоял чуть позади, и его глаза были огромными от страха.

— Я сказал, отойди, — повторил Сынмин. — Я снимаю. Если не отойдёшь, это уйдёт в полицию и директору.

Минхо оскалился, как пёс, у которого отнимают кость.

— Ты не посмеешь, Сынмин. Ты же никто. Ты просто наблюдатель.

— Наблюдатель, у которого есть доказательства, — Сынмин сделал шаг вперёд. — Отойди. Последний раз.

Чонин подбежал к Феликсу, схватил его за здоровую руку и потянул на себя. Минхо нехотя разжал объятия. Его лицо исказилось гримасой — то ли ярости, то ли боли.

— Мы уходим, — сказал Чонин, таща Феликса к выходу. — Идём, идём.

Феликс позволил увести себя. Ноги не слушались, как ватные. Сынмин шёл сзади, опустив телефон, но не убирая его в карман. Когда они прошли через дверь, Сынмин обернулся и бросил Минхо:

— Если ты ещё раз к нему прикоснёшься — я уничтожу тебя. Я найму адвоката. Я достану твою мать. Ты меня понял?

Минхо не ответил. Он остался сидеть на крыше, глядя в серое небо, и никто не знал, что у него на лице — слёзы или просто дождь.

---

Внизу, в коридоре, Чонин прислонил Феликса к стене и заглянул в лицо.

— Ты как? — спросил он. Голос дрожал. — Феликс, скажи что-нибудь.

— Нормально, — выдавил Феликс. — Отстаньте.

— Нормально у него, — фыркнул Сынмин, убирая телефон. — Посмотри на свою руку. Ты истекаешь кровью, придурок.

Феликс опустил взгляд. Рукав толстовки был тёмным от крови почти до локтя. Он даже не заметил, как сильно порезался.

— В медпункт надо, — сказал Чонин. — Пойдём.

— Не надо. Я сам.

Феликс оттолкнулся от стены и побрёл по коридору, прижимая раненую руку к груди. Сынмин и Чонин переглянулись, но догонять не стали.

— С ним что-то не так, — тихо сказал Чонин.

— С ним всё не так уже давно, — ответил Сынмин. — Мы просто смотрели и делали вид, что не замечаем.

---

Феликс не пошёл в медпункт. Он вышел из школы через чёрный ход и побрёл по улице, не разбирая дороги. Голова была пустой, как выскобленная банка. Только одно желание — уйти. Уйти далеко. Чтобы никто не трогал. Чтобы никто не говорил о любви, сжимая в объятиях так, что трещат рёбра.

Он свернул в переулок, потом в другой, и оказался у маленького продуктового склада, где работал по ночам. Серая железная дверь, вывеска с облупившейся краской, запах картона и гниющих овощей из соседнего контейнера. Его смена начиналась в десять вечера, но сейчас было только пять. Он просто хотел спрятаться.

Феликс сел на корточки у стены, закурил сигарету, которую стащил у отца. Табак был дешёвым, горьким, драл горло. Он затянулся глубоко, чувствуя, как дым заполняет лёгкие, и закрыл глаза.

— Ты куришь?

Феликс чуть не подавился. Он открыл глаза и увидел Хёнджина. Тот стоял в двух метрах, прислонившись к стене, с наушниками на шее. На нём была чёрная длинная куртка, из-под которой виднелся белый свитер. Волосы растрепались от ветра.

— Ты ёбанутый? — выдохнул Феликс. — Ты следил за мной?

— Да, — спокойно ответил Хёнджин. — После того, что случилось на крыше, я хотел убедиться, что ты в порядке.

— В каком порядке? — Феликс усмехнулся, и усмешка вышла кривой, почти безумной. — Ты видел мою руку? Ты видел, что этот мудак ко мне лез? Какой, нахуй, порядок?

Хёнджин подошёл ближе и сел на корточки напротив Феликса. Их разделял метр грязного асфальта и сигаретный дым.

— Дай посмотреть, — сказал Хёнджин, кивая на рукав.

— Не лезь.

— Феликс.

— Я сказал — не лезь, блядь!

Хёнджин не двинулся. Он просто смотрел. Опять этот взгляд — спокойный, пронзительный, без страха и брезгливости. Феликс выдержал его секунд пять, потом отвернулся, сплюнул и затушил сигарету о подошву кроссовка.

— Ты бесишь меня, — сказал Феликс. — Ты смотришь на меня, как будто я... не знаю... как будто я человек.

— А кто ты, по-твоему?

— Никто. Пустое место.

Хёнджин помолчал. Потом заговорил — тихо, почти шёпотом, но каждое слово было чётким, как удар молотка.

— Знаешь, почему я перевёлся в эту школу? Потому что в прошлой школе я не смог спасти своего друга. Он был похож на тебя. Такой же пустой. Такие же шрамы под рукавами. Я пытался помочь, но делал всё не так. Я говорил ему, что всё будет хорошо. Что завтра будет лучше. А он взял и повесился. В своей комнате. На школьном галстуке.

Феликс замер. В груди кольнуло — остро, как лезвие.

— Я каждый день вижу его лицо, — продолжил Хёнджин. — Я слышу его голос. Я не могу рисовать цветное, потому что цвета кажутся мне насмешкой. Только чёрное и белое. Потому что мир — это боль, а боль не имеет цвета.

Он поднял глаза на Феликса, и в них блестели слёзы — не пролитые, но готовые.

— Я тоже сломанный, Феликс. Просто мои трещины не видно под кожей. Я пришёл сюда не потому, что я святой. Я пришёл, потому что я эгоист. Я хочу искупить свою вину. Я хочу спасти тебя, чтобы доказать себе, что я не бесполезный кусок дерьма.

Феликс смотрел на него и не мог вымолвить ни слова.

— Я не прошу тебя доверять мне, — сказал Хёнджин. — Я не прошу тебя открываться. Но позволь мне быть рядом. Просто быть. Я не буду лезть с объятиями. Я не буду говорить, что люблю тебя, если ты этого не хочешь. Я просто буду здесь.

Тишина повисла между ними, густая, как смола.

Феликс опустил голову и уставился в асфальт. На сером бетоне темнело пятно — его собственная кровь накапала с рукава и застыла маленькими бусинами.

— Ты дурак, — сказал он наконец. Голос сел, сорвался. — Ты совсем дурак, Хёнджин. Я не спасаемый. Я гнию заживо.

— Тогда я буду гнить рядом, — ответил Хёнджин. — Вдвоём веселее.

Феликс поднял глаза. Хёнджин улыбался — грустно, краешками губ, но это была настоящая улыбка. Не насмешка. Не жалость.

— У тебя есть бинт? — спросил Хёнджин.

— В рюкзаке. Запасной.

— Дай.

Феликс не стал спорить. Он стянул рюкзак с плеча, вытащил замусоленный рулон бинта и протянул Хёнджину. Тот аккуратно взял его, потом осторожно приподнял рукав толстовки.

Феликс вздрогнул, когда холодный воздух коснулся открытых ран.

— Будет больно, — предупредил Хёнджин.

— Мне похуй.

Хёнджин начал перевязывать. Медленно, стараясь не касаться самых глубоких порезов. Пальцы у него были холодными и чуть дрожали, но движения были уверенными.

— Ты делал это раньше, — заметил Феликс.

— Делал, — кивнул Хёнджин, не поднимая глаз. — Ему. Но было уже поздно.

Он закончил, закрепил бинт и опустил рукав обратно.

— Спасибо, — выдавил Феликс. Слово прозвучало чужим, будто он его никогда не произносил.

— Не за что.

Они сидели у стены склада, и вечерний Сеул медленно погружался в темноту. Зажглись жёлтые фонари, и их свет расплывался в лужах масляными кругами. Где-то лаяла собака. Где-то сигналила машина.

— Ты правда работаешь здесь по ночам? — спросил Хёнджин.

— Да. С десяти до шести. Гружу коробки.

— Ужасно.

— Лучше, чем дома.

Хёнджин кивнул, будто понимал. И, возможно, действительно понимал.

— Можно я приду завтра? — спросил он. — После школы. Посидим здесь. Или где-нибудь ещё.

Феликс хотел сказать «нет». Хотел послать его на хуй, как делал всегда. Но почему-то язык не поворачивался.

— Делай что хочешь, — буркнул он. — Мне всё равно.

Хёнджин улыбнулся снова — той же грустной улыбкой.

— Ладно. Тогда до завтра.

Он встал, поправил наушники и пошёл прочь, растворяясь в сумерках. Феликс смотрел ему вслед, пока чёрная куртка не исчезла за поворотом.

Потом он достал из кармана канцелярский нож, повертел его в пальцах и убрал обратно.

Не сегодня.

Сегодня — не надо.

Он встал, отряхнул штаны и пошёл открывать склад. Ночная смена начиналась через два часа. А пока можно просто посидеть в темноте и подышать.

В первый раз за долгое время ему не хотелось умирать прямо сейчас.

Всего лишь не хотелось.

И это было почти как надежда.