Эхо имён

«Ты смотришь на меня так, будто я ещё живой. Не надо. Это заразно.»

---

Утро началось с того, что Феликс проспал.

Он открыл глаза за десять минут до первого звонка, и сердце сразу ухнуло куда-то в живот. Мать уже ушла на работу — на кухне осталась холодная каша в кастрюле и записка, придавленная кружкой: «Поешь. Не позорь нас». Он сунул записку в карман, даже не прочитав до конца, натянул ту же серую толстовку, что и вчера, и выбежал из дома, на ходу застёгивая молнию.

В коридоре школы пахло хлоркой и дешёвым освежителем воздуха — запах, от которого у Феликса всегда начинало мутить. Он прошмыгнул мимо вахтёрши, стараясь не поднимать головы, и рванул на второй этаж, где был его класс. Левая рука, перевязанная вчерашней окровавленной салфеткой, ныла под рукавом. Он не стал менять повязку — просто замотал поверх ещё одним слоем бинта, который стащил из домашней аптечки.

Когда он влетел в класс, учительница математики — низенькая толстая женщина с вечно недовольным лицом — уже стояла у доски. Она посмотрела на Феликса поверх очков, но ничего не сказала. Давно перестала.

— Опоздал, — прошипел ему вслед Сынмин, когда Феликс плюхнулся на своё место у окна. — Всего на пять минут. Новый рекорд.

Феликс не ответил. Он скинул рюкзак на пол и уставился в окно. За стеклом моросил тот же мелкий дождь, что и вчера. Капли ползли по грязному стеклу, оставляя мутные дорожки.

— У нас новый ученик, — сказала учительница, и в классе повисла тишина. — Перевёлся из элитной школы. Прошу любить и жаловать.

Дверь открылась, и Феликс нехотя повернул голову.

В проёме стоял парень. Высокий, слишком высокий для их класса, с утончёнными чертами лица, которые больше подошли бы художнику с обложки журнала, а не ученику серой сеульской школы. Волосы — тёмные, почти чёрные — падали на лоб мягкими прядями, и он машинально поправил их, когда вошёл. На шее висели наушники — большие, чёрные, такие, какие носят звукорежиссёры. Глаза... У него были странные глаза. Не просто карие, а тёмные, глубокие, как колодцы. И в них не было той тупой надменности, которой обычно блестели взгляды новеньких.

Он смотрел на класс спокойно, без страха, но и без вызова. Будто видел каждого по отдельности.

— Хван Хёнджин, — представился парень. Голос тихий, но в тишине класса его услышали все.

Учительница указала на свободное место — за соседней партой от Феликса. Та парта пустовала с начала года, потому что никто не хотел сидеть рядом с «психом».

Хёнджин кивнул и пошёл между рядами. Феликс отвернулся к окну, надеясь, что новенький просто пройдёт мимо и сядет, не глядя в его сторону. Но Хёнджин остановился. Феликс краем глаза увидел, как тот поставил рюкзак, сел и... повернул голову.

Прямо на Феликса.

Взгляд упёрся в его лицо. В разбитую губу, запёкшуюся чёрной коркой. В синяк на скуле, который сегодня приобрёл жёлто-зелёный оттенок. В пластырь на виске, который Феликс забыл сменить. Хёнджин смотрел. Не отводил глаз. Не делал вид, что не заметил. Просто смотрел — пристально, без брезгливости, без жалости. Как врач на рентгеновском снимке, который видит сломанные кости там, где другие видят просто картинку.

Феликса передёрнуло.

— Чего уставился? — прошептал он зло, почти беззвучно.

Хёнджин не ответил. Только чуть наклонил голову, будто рассматривал что-то интересное. На его губах не было улыбки — просто спокойное, внимательное выражение.

— Синяк свежий, — сказал Хёнджин тихо, так, чтобы слышал только Феликс. — Вчерашний? Или сегодня утром?

Феликс почувствовал, как кровь прилила к лицу. Не от смущения — от злости. От того, что этот высокомерный ублюдок с чистой кожей и дорогими наушниками смеет лезть не в своё дело.

— Отъебись, — прошипел Феликс, отворачиваясь. — Не твоё дело.

Он сжал кулак под партой так, что ногти впились в ладонь до боли. Хорошая боль. Чистая.

Хёнджин не ответил. Просто достал из рюкзака чёрную тетрадь и ручку. Но Феликс чувствовал на себе его взгляд ещё несколько минут — тяжёлый, неотступный, как муха, от которой не отмахнуться.

---

Звонок на перемену прозвучал, как освобождение.

Феликс вскочил и рванул к выходу, но не успел сделать и трёх шагов — перед ним вырос Джисон. Хан Джисон — невысокий парень с вечно взъерошенными волосами и пухлыми щеками, которые делали его похожим на хомяка. Он улыбался, но улыбка была нервной — Феликс видел, как дёргается уголок его рта.

— Привет, — сказал Джисон. — Ты как? Вчера Минхо опять...

— Отвали, — бросил Феликс, пытаясь обойти его.

Джисон сделал шаг в сторону, снова перегораживая путь.

— Слушай, я хотел сказать... ну, может, после уроков зайдём в ту кафешку? Там новые пончики привезли. Я угощаю.

— Сказал же, отвали.

— Феликс, блин, ну почему ты такой? Я же по-человечески...

— А я тебе по-человечески говорю — иди на хуй, — Феликс толкнул Джисона плечом, и тот отлетел к стене, ударившись локтем. В глазах Джисона блеснула обида, но он промолчал. Просто сжал губы и отвернулся.

Феликс вышел в коридор, и тут же нос к носу столкнулся с Бан Чаном. Старший брат стоял у лестницы, прислонившись к перилам. На нём была чёрная куртка, из-под которой виднелся воротник рубашки — он только что с работы, даже не успел переодеться. Лицо у Бан Чана было серое, под глазами — фиолетовые круги, как у покойника. Он держал в руке стаканчик с кофе — горьким, чёрным, без сахара, потому что только такой и пил.

— Феликс, — окликнул он.

— Чего тебе?

— Мать звонила. Сказала, ты опять утром не поел.

— Не голоден.

Бан Чан вздохнул и сделал глоток кофе. Кадык дёрнулся.

— Слушай... — он понизил голос, оглянулся по сторонам, будто проверял, нет ли лишних ушей. — Я знаю, что тебе тяжело. Я знаю, что папа... ну, он несёт херню. Но ты бы не закрывался так. Мы же братья.

— Какая разница? — Феликс пожал плечом. — Ты всё равно целыми днями на работе. Когда ты последний раз был дома раньше двенадцати?

Бан Чан дёрнулся, будто от пощёчины. Глаза у него стали влажными, но он сдержался.

— Я стараюсь, Феликс. Ради тебя стараюсь.

— Не надо. Не старайся. Всё равно бесполезно.

Феликс развернулся и пошёл прочь, оставив брата стоять с кофе в руке. Он слышал, как Бан Чан тихо выругался себе под нос, но не обернулся.

---

Вторая перемена началась с того, что Минхо возник перед ним, как чёрт из табакерки.

Феликс как раз зашёл в туалет на первом этаже — не на третьем, где была вчерашняя разборка, а в другом крыле, подальше от глаз. Дверь за ним захлопнулась, и он уже хотел подойти к раковине, но чья-то рука схватила его за капюшон и рванула назад.

— Ах ты, сука...

Феликса развернули и прижали спиной к кафельной стене. Перед ним стоял Минхо. Глаза у него были странные — не злые, нет. Горячечные. Блестящие, как у наркомана перед передозом. Зрачки расширены, дыхание частое.

— Ты... — Феликс попытался вырваться, но Минхо держал крепко — одной рукой за плечо, второй вцепившись в ворот толстовки.

— Заткнись, — прошептал Минхо. — Заткнись, слышишь?

И тогда Феликс почувствовал чужое дыхание на своих губах. Минхо наклонился — медленно, почти нежно — и прижался своим ртом к его рту.

В первый момент Феликс просто замер. Мозг отказывался обрабатывать информацию. Это был не удар. Не пинок. Не насмешка. Губы Минхо были горячими, сухими и пахли табаком. Он целовал Феликса — настойчиво, грубо, засасывая нижнюю губу, покусывая запёкшуюся корку.

Феликса вырвало из ступора тошнотой.

Он дёрнулся, ударил Минхо коленом в живот — не сильно, но достаточно, чтобы тот охнул и ослабил хватку. Феликс вырвался, оттолкнул его обеими руками, и Минхо врезался спиной в раковину. Из крана потекла ржавая вода, заливая ему штаны.

— Ты чё, ёбнулся?! — заорал Феликс. Голос сорвался на визг. Он вытирал рот рукавом, будто к нему прикоснулась дохлая крыса. — Ты совсем ебанулся, Минхо?!

Минхо стоял, привалившись к раковине, и смотрел на Феликса. Его лицо вдруг стало беззащитным — почти детским. Губы припухли, на них осталась кровь Феликса из разбитой губы.

— Я... — начал Минхо и запнулся.

— Молчи! — Феликс отступил к двери, нашаривая ручку. — Ты ударил меня вчера! Ты избивал меня полгода! А теперь ты меня целуешь?! Ты больной ублюдок!

— Феликс, постой...

Но Феликс уже вылетел в коридор, хлопнув дверью так, что стёкла задребезжали.

Он бежал, не разбирая дороги, расталкивая учеников плечами. В ушах шумело, сердце колотилось где-то в горле. Губы горели — от того, что их разбили вчера, и от того, что к ним только что прикасался этот... этот псих.

Феликс влетел в пустой класс, забился в угол между шкафом и стеной и сполз на пол. Ноги тряслись. Он схватился за голову, сжал волосы так сильно, что побелели костяшки.

— Сука... сука... — повторял он шёпотом. — За что? За что?!

Он не понимал. Избить — да, это было понятно. Унизить — пожалуйста. Но целовать? Что это было — ещё один способ показать, кто здесь главный? Или... нет. Феликс не хотел думать о том, что ещё это могло значить.

Он вытащил из кармана канцелярский нож, выдвинул лезвие. На этот раз не стал искать чистое место — просто провёл по предплечью, где уже было много шрамов. Лезвие скользнуло по старому рубцу, не прорезав кожу. Он нажал сильнее — и только тогда показалась кровь.

Боль пришла. Грязная, неправильная — не та, которая заземляла. Эта боль была панической, липкой, как пот. Она не помогала. Она только кричала: ты не контролируешь ничего. Даже свою боль.

Феликс убрал нож, прижал руку к груди и закрыл глаза.

В коридоре слышались голоса. Чей-то смех. Шаги. Нормальная школьная жизнь, которая текла мимо него, как вода мимо камня.

— Эй, ты здесь? — раздалось совсем рядом.

Феликс открыл глаза. В дверях стоял Хёнджин. Тот самый новенький. В наушниках, которые сейчас висели на шее, и с чёрной тетрадью под мышкой.

— Какого хуя тебе надо? — прохрипел Феликс.

Хёнджин не ответил. Он посмотрел на руку Феликса, из которой сочилась кровь, капая на грязный линолеум. Потом перевёл взгляд на лицо — на белые волосы, выбившиеся из-под капюшона, на мокрые глаза, которые Феликс даже не заметил, что стали влажными.

— Я хотел сказать, — произнёс Хёнджин тихо, — что ты не обязан отвечать. Но я всё равно буду рядом.

— Иди на хуй, — выплюнул Феликс.

Хёнджин кивнул, будто ожидал этого. Развернулся и вышел.

А Феликс остался сидеть на полу, прижимая к груди порезанную руку, и чувствовал, как что-то внутри него сжимается в тугой узел. Не страх. Не злость. Отчаяние, такое огромное, что оно не помещалось в груди.

«Почему он не отводит взгляд? — подумал Феликс. — Почему не боится?»

Он не знал ответа.

И это пугало его больше, чем любой удар Минхо.