Эхо имён

«Боль — это единственное, что напоминает мне, что я ещё не рассыпался на куски»

---

Звонок на перемену прозвучал как приговор.

Ли Феликс сидел за последней партой у окна, вжав голову в плечи, капюшон серой толстовки натянут до самых бровей. Соломенные, обесцвеченные волосы торчали из-под ткани белыми пучками, похожими на пожухлую траву. Он не поднял головы, когда учительница по литературе — вечно нервная женщина с запахом валерьянки — вышла из класса, даже не взглянув в его сторону. Никто не смотрел в его сторону. Или смотрели, но с таким выражением, будто он был мебелью. Опасной мебелью, которая может внезапно взорваться.

Правая скула ныла тупой, пульсирующей болью. Вчерашний синяк под пластырем распух ещё сильнее, и край пластыря отклеился, цепляясь за ворс капюшона. Феликс машинально прижал его пальцем — липкий слой собрал пыль и больше не держался. Он оторвал пластырь и сунул в карман. На коже остался буро-жёлтый след гематомы, переходящий в фиолетовый у скуловой кости.

— Эй, солома.

Феликс не двинулся. Голос принадлежал Ким Сынмину — старосте, который сидел через два ряда. Сынмин не был агрессивным. Он был хуже. Он смотрел на всё через объектив своей камеры, как будто снимал документальный фильм о чужой боли. Сейчас в его руках не было камеры, только телефон, которым он лениво тыкал в экран.

— Ты бы пластырь сменил, а то кровоточит, — сказал Сынмин без насмешки. Обычный факт. Как погода на улице.

Феликс промолчал. Он вытащил из рюкзака потрёпанную книгу по психиатрии — библиотечный экземпляр, который он спёр месяц назад, потому что не мог позволить себе купить. Обложка была заляпана чем-то коричневым, страницы пахли плесенью. Он открыл на той главе, где описывали пограничное расстройство, и попытался читать, но буквы расплывались.

В коридоре грохотали шаги. Кто-то ржал, как лошадь, кто-то разбил пластиковую бутылку о стену. Обычный день в школе, где никто не учится, а все просто доживают до вечера.

— Феликс.

Он узнал этот голос, даже не поднимая головы. Холодный, вкрадчивый, с ноткой насмешливой нежности, как у кота, который заиграл мышь до смерти.

Ли Минхо стоял в проходе между рядами. Трое его прихвостней маячили за спиной — здоровенные парни из параллельного класса, которые делали всё, что скажет Минхо, потому что боялись его больше, чем директора. Минхо был невысоким, но жилистым. Его лицо с острыми скулами и вечно прищуренными глазами напоминало нож. Губы растянуты в улыбке, которая не касалась глаз.

— Я с тобой разговариваю, — сказал Минхо.

Феликс медленно поднял взгляд. Внутри всё сжалось в холодный комок, но лицо осталось пустым. Он тренировал это выражение годами — ни страха, ни злости. Пустота.

— Чего тебе? — голос сел от вчерашней драки. В горле саднило.

Минхо наклонился, опираясь руками о парту. От него пахло дешёвым табаком и мятной жвачкой, которой он пытался перебить запах. Феликс заметил, как под ногтем указательного пальца Минхо засохла кровь — не его, чья-то чужая.

— Ты вчера нахамил Чанбину, — сказал Минхо тихо, почти ласково. — Чанбин мой друг. Ты понял?

Феликс не помнил никакого Чанбина. Или помнил — какой-то прыщавый ублюдок в спортзале, который назвал его «отбросом». Феликс тогда просто прошел мимо, но, возможно, что-то сказал. Или не сказал. Он уже не различал, когда его слова были реальными, а когда он просто думал их достаточно громко.

— Понял, — ответил Феликс.

Минхо усмехнулся. Он выпрямился и посмотрел на Сынмина, который тут же отвернулся к окну.

— Мне кажется, ты не понял. Пойдём, объясню наглядно.

Феликс знал, что будет дальше. Он мог бы отказаться, мог бы встать и уйти, но куда? В коридоре его всё равно перехватят. В классе — тоже. А если он ударит первым, то полетит выговор, родители, очередной скандал дома. Смысла не было. Он просто встал, засунул руки в карманы толстовки и пошёл за Минхо.

Прихвостни расступились, пропуская его, как конвоиры.

---

Туалет на третьем этаже никто не использовал по назначению. Унитазы были забиты, кабинки выломаны, а на стенах кто-то маркером написал «Здесь правит Минхо» и пририсовал чёрный кинжал. Пахло мочой, хлоркой и ещё чем-то сладковато-гнилостным — то ли сгнившей тряпкой, то ли кровью.

Минхо зашёл последним и щёлкнул замком на двери.

— Держите его.

Феликса толкнули в плечо, и он врезался спиной в кафельную стену. Голова мотнулась, затылок ударился о плитку — перед глазами вспыхнули белые точки. Он не сопротивлялся. Бесполезно. Один из прихвостней, здоровенный парень с бычьей шеей, схватил его за запястья и прижал к стене. Кисти заломило.

Минхо подошёл вплотную. Теперь Феликс чувствовал его дыхание — тёплое, с кислой ноткой кофе.

— Ты знаешь, что я ненавижу в тебе больше всего? — спросил Минхо, глядя прямо в глаза. — Не то, что ты отбитый на всю голову. И не то, что ты выглядишь как дохлая крыса. А то, что ты даже не боишься.

Феликс молчал. Он смотрел куда-то в точку над плечом Минхо — на трещину в плитке, которая напоминала молнию. Внутри было тихо. Слишком тихо. Обычно в такие моменты появлялась хотя бы злость, но сейчас — ничего. Пустой колодец.

— Ты меня слышишь? — Минхо схватил его за подбородок, сжимая пальцы так, что костяшки хрустнули. — Смотри на меня, когда я говорю.

Феликс перевёл взгляд. В глазах Минхо горело что-то странное — не просто жестокость. Обида. Будто Феликс лично его предал.

— Ты был нормальным, — сказал Минхо тише. — Раньше. А теперь ты просто кусок дерьма, который хочет сдохнуть. Знаешь, что? Мне плевать. Но не смей трогать моих друзей.

Он отпустил подбородок и отступил на шаг.

— Всыпьте ему. Но без следов на лице. Надоело уже, что учителя ноют.

Первый удар пришёлся в живот. Феликс согнулся, выплёвывая воздух, но бычьего парня держали крепко — он не упал. Второй — в бок, под рёбра. Третий — снова в живот. Кто-то пнул его по ноге, и колено подогнулось. Он повис на руках, как тряпичная кукла, и только тогда понял, что по лицу всё-таки попали — губа разбита, во рту металлический вкус.

— Всё, хватит, — сказал Минхо. — Он понял.

Феликса отпустили. Он сполз по стене на грязный кафельный пол, опираясь спиной о радиатор, который почему-то был ледяным, хотя на дворе стоял ноябрь. Губа кровоточила, капля упала на серую плитку и растеклась розовой лужей.

— Убирайтесь, — бросил Минхо, и его свита вышла.

Минхо задержался на секунду. Посмотрел на Феликса сверху вниз, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на жалость. Или презрение. Феликс не разобрал.

— Ты бы просто сдох, что ли, — сказал Минхо спокойно, как о погоде. — Облегчил бы всем жизнь.

Дверь хлопнула.

---

Феликс сидел на полу в пустом туалете, прижимая ладонь к разбитой губе. Пальцы стали липкими от крови. Он посмотрел на них — красные разводы на бледной коже, как акварель.

Боль была. Она пульсировала в животе, в боку, в затылке. Но эта боль была чужой. Её нанесли ему, а не он себе. И она не помогала. Она просто была — ещё одной неприятностью, которую нужно перетерпеть.

Феликс медленно поднялся, держась за радиатор. Ноги дрожали. Он подошёл к ржавой раковине, открыл кран — вода потекла еле-еле, коричневатая от ржавчины. Он сполоснул лицо, но кровь из губы не останавливалась. Тогда он засунул губу в рот и прикусил её сильнее, чтобы боль была острее.

Ничего.

Он выключил кран, вытер руки о штаны и вышел в коридор. Там никого не было — все сидели по классам. Звонок уже прозвенел, начался урок. Он не пошёл на него. Вместо этого свернул к лестнице и начал подниматься наверх, на крышу.

Запасной выход на крышу был открыт уже лет пять — замок сломали старшеклассники, и никто не чинил. Директору было плевать. Учителям — тоже. Феликс толкнул тяжёлую металлическую дверь, и она со скрипом открылась, выпуская его на холодный ветер.

Ноябрьский Сеул был серым, как старый бетон. Небо затянуло тучами, и мелкий противный дождь моросил с утра, но сейчас, к полудню, он почти прекратился, оставив после себя влажный, липкий холод. Крыша была покрыта рубероидом, в некоторых местах вздувшимся пузырями. В углу валялась чья-то раздавленная пачка сигарет.

Феликс подошёл к парапету и сел на него, свесив ноги вниз. Если посмотреть прямо, можно было увидеть школьный двор, пустые качели, грязные лужи. Если посмотреть вниз — семь этажей асфальта. Он смотрел вниз.

Сердце забилось быстрее. В голове зашумело. Он знал это чувство — оно приходило всегда, когда он подходил к краю. Смесь страха и странного, почти эйфорического спокойствия. «Ты можешь это прекратить. Просто наклонись вперёд».

Но он не наклонился.

Вместо этого его дыхание сбилось. Воздух вдруг стал слишком тонким, будто кто-то выкачал его из лёгких. Феликс попытался вдохнуть глубже — не получилось. Горло сжалось. Грудную клетку сдавило невидимыми тисками.

Паническая атака.

Он знал эту суку в лицо. Она приходила не тогда, когда ему было страшно. Она приходила, когда он был слишком спокоен. Когда пустота внутри достигала критической массы и начинала сворачиваться в чёрную дыру.

Сердце колотилось где-то в горле. Руки задрожали. По телу прошла волна жара, сменившаяся ледяным потом. Феликс зажмурился, но это не помогло — темнота под веками была такой же давящей. Он услышал свой собственный хриплый выдох, похожий на всхлип.

— Нет, — прошептал он. — Только не сейчас.

Он сполз с парапета на колени, потом на четвереньки. Рубанул ладонью по шершавому рубероиду — боль от содранной кожи вернула его в тело. Но недостаточно. Недостаточно, чтобы разорвать этот проклятый петлевой захват паники.

Он сунул руку в карман толстовки. Пальцы нащупали холодный металл.

Канцелярский нож.

Он носил его всегда. Узкий, с синим пластиковым корпусом и заржавевшим лезвием, которое он менял раз в месяц. Для защиты — так он говорил всем, кто спрашивал. Но защищался он им только от одного врага — от тишины внутри себя.

Феликс выдвинул лезвие. Секунда, щелчок, и тонкая полоска стали блеснула в сером свете.

Он закатал левый рукав толстовки. Предплечье было испещрено рубцами — белыми, розовыми, свежими. Некоторые ещё не зажили, покрытые коркой. Нашёл чистый участок, ближе к локтю.

Вдох.

Лезвие вошло в кожу легко, как в масло. Сначала белая полоска, потом из неё выступили крошечные красные капли. Он провёл глубже — и вот уже кровь потекла по-настоящему, тёплая, живая, скатываясь по руке и капая на тёмный рубероид.

Боль пришла резкая, чистая, как удар тока.

И паника отступила.

Дыхание выровнялось. Сердце перестало выпрыгивать из груди. Мир снова обрёл чёткость — серый, враждебный, но хотя бы реальный. Феликс смотрел на свою кровь, смешивающуюся с дождевой водой в лужице на крыше, и чувствовал, как пустота внутри наполняется хотя бы этим — болью.

Он достал из другого кармана мятую салфетку, прижал к порезу. Салфетка мгновенно пропиталась красным. Он держал, пока кровь не начала сворачиваться, потом закатал рукав обратно. Толстовка скроет всё.

Канцелярский нож он убрал в карман, лезвие убрал внутрь — не хватало ещё порезаться случайно, когда не надо.

---

Домой он шёл пешком, хотя мог бы доехать на автобусе за две остановки. Но ему нужно было время. Время, чтобы придумать, что сказать родителям.

Отец работал в маленькой компании по продаже запчастей, мать — уборщицей в том же торговом центре, где Феликс иногда подрабатывал по ночам на складе. Они не были злыми людьми. Они были уставшими. Уставшими настолько, что их любовь превратилась в раздражение, а забота — в контроль.

Квартира в старом панельном доме пахла жареной капустой и стиральным порошком. Феликс снял кроссовки у порога, стараясь не наследить, и прошёл в свою комнату — крошечную клетушку с односпальной кроватью, столом, заваленным книгами, и вечно запотевшим окном.

Не успел он закрыть дверь, как в коридоре раздался голос матери.

— Ты где был? Звонок был час назад!

Феликс вздохнул. Вышел на кухню.

Мать стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Её лицо было красным от пара, волосы собраны в небрежный пучок. Отец сидел за столом с кружкой кофе, в старой майке и трениках. Газета лежала перед ним, но он не читал — смотрел на Феликса.

— Что с лицом? — спросил отец. Голос у него был тяжёлый, как у человека, который уже знает ответ и устал от него.

— Упал, — сказал Феликс.

— Упал, — повторила мать, не оборачиваясь. — Ты всегда падаешь. И всегда лицом. И всегда в школе. Слушай, я больше не могу. Мне звонят учителя, вызывают на собрания. Мне стыдно, Феликс.

— Мне тоже стыдно, — ответил он тихо.

Отец отставил кружку.

— Ты хоть понимаешь, сколько мы за тебя платим? Репетиторы, кружки — ты всё бросил. Ты не сдашь выпускные, останешься на второй год, и что потом? Будешь всю жизнь работать на складе?

Феликс промолчал. Ему хотелось сказать: «А что в этом плохого? Я уже работаю на складе». Но он промолчал.

— Ты меня слышишь? — отец повысил голос. — Ты вообще нас слышишь? Или ты уже там, в своей башке, где-то далеко?

— Слышу, — сказал Феликс.

— Нет, не слышишь! — мать наконец обернулась. У неё были красные глаза — то ли от пара, то ли от слёз. — Ты нас не слышишь уже два года. Ты стал чужим человеком. Мы тебя не узнаём. Ты не разговариваешь, не ешь с нами, не выходишь из комнаты. Что с тобой?

— Всё нормально.

— Не нормально! — отец ударил ладонью по столу. Кружка подпрыгнула, кофе расплескался. — Ты ходишь в драном капюшоне, с этими своими синяками, ты ничего не делаешь! Ты просто существуешь! Ты нас позоришь!

Феликс смотрел на отца. На его налитое кровью лицо, на вздувшуюся вену на лбу, на трясущиеся руки. И чувствовал только одно: усталость. Такую глубокую, что она была сильнее обиды.

— Извините, — сказал он. — Я больше не буду.

Он развернулся и ушёл в свою комнату, закрыв дверь.

Мать что-то крикнула вслед, но он уже не слышал. Он сел на кровать, сжал голову руками. Ногти впились в кожу головы. Плечи начали трястись, но слёз не было. Он давно разучился плакать.

Вместо слёз пришла мысль. Чистая, холодная, как лёд.

«А может, Минхо прав. Может, мне правда просто сдохнуть?»

Он посмотрел на окно. За ним темнело. Серое небо стало почти чёрным, и в лужах отражались жёлтые огни фонарей.

Феликс достал из кармана канцелярский нож. Покрутил его в пальцах. Потом убрал обратно.

Не сегодня. Сегодня он уже сделал достаточно, чтобы выжить.

Он лёг на кровать, натянул одеяло до подбородка и уставился в потолок. Там, на белой краске, была трещина. Он смотрел на неё и думал о том, как было бы просто — перестать дышать. Как было бы тихо.

И в этой тишине он провалился в сон, похожий на маленькую смерть.

Канцелярский нож остался лежать в кармане, у самого сердца.