Эхо имён

Похороны были через три дня.

Феликс не помнил этих трёх дней. Он не спал, не ел, не пил. Он сидел в студии — там, где они рисовали, где Хёнджин учил его дышать, где они целовались в темноте. Он смотрел на недорисованный портрет. Себя. С улыбкой. С живыми глазами.

Хёнджин рисовал его таким, каким хотел видеть.

А не таким, каким он был.

В день похорон шёл дождь. Такой же серый, бесконечный, как в день их знакомства. Феликс надел чёрную рубашку — единственную, которую нашёл в вещах Хёнджина. Она была велика на два размера, висела на нём, как на вешалке.

Кладбище находилось на холме. Ряды одинаковых камней, мокрые венки, чёрные ленты, которые трепал ветер. Люди стояли кучками — одноклассники, учителя, соседи. Феликс никого не узнавал.

Он увидел Бан Чана. Тот стоял в стороне, в чёрном пальто, с красными глазами. Увидел Чанбина — тот сжимал кулаки так, что костяшки побелели. Джисон — он плакал, не скрываясь, уткнувшись в плечо Чонина. Чонин был белым, как мел, и не плакал. Он просто смотрел на гроб и, казалось, не дышал.

Сынмин стоял с телефоном, но не снимал. Просто держал его в руке, как оружие, которое не смог применить вовремя.

Минхо был здесь.

Феликс заметил его сразу — чёрная куртка, бледное лицо, глаза, опухшие от слёз. Минхо смотрел на гроб Хёнджина, и на его лице было нечто большее, чем горе. Там было понимание. Он знал, что тоже причастен. Не к смерти — к той боли, которая привела всех к этому дню.

Гроб опускали в землю медленно. Мать Хёнджина — маленькая женщина с седыми волосами — стояла на коленях в грязи и не могла подняться. Отец держал её за плечи, и его лицо было каменным.

Феликс стоял в стороне, за деревьями. Он не подошёл к семье. Он не имел права.

Когда всё кончилось, когда люди начали расходиться, Феликс вышел вперёд.

— Я хочу сказать, — произнёс он.

Голос был чужим — хриплым, как у человека, который не пил воду несколько дней. Несколько человек обернулись. Бан Чан сделал шаг вперёд, но Феликс поднял руку — не надо.

— Меня зовут Ли Феликс, — сказал он. — Я был последним, кто видел его живым.

Тишина. Дождь шуршал по листьям.

— Он переходил дорогу за мороженым. Для меня. Он хотел купить мне клубничное, потому что я сказал, что не пробовал. А я стоял на тротуаре и смотрел. И ничего не сделал.

Голос дрогнул.

— Он умер, потому что хотел спасти меня. Он думал, что сможет. Что если будет рядом, говорить правильные слова, проверять мои руки… то я не убью себя. Он ошибался. Он не спас меня. Он только потерял себя.

Феликс замолчал. По его щекам текли слёзы — впервые за многие годы. Он не вытирал их.

— Не надо было, — сказал он. — Не надо было его хоронить.

Он развернулся и пошёл прочь. Никто не остановил его. Даже Бан Чан не двинулся с места.