Глава 12. Крыша
Феликс шёл по городу, не разбирая дороги.
Он знал, куда идёт. Ноги сами несли его в знакомое место — школа, запасной выход, лестница на крышу. Та самая крыша, где он впервые достал канцелярский нож при Хёнджине. Где Минхо признался ему в любви. Где он учился дышать.
Дождь кончился, но небо было чёрным. Ни одной звезды.
Феликс открыл дверь. Ветер ударил в лицо — холодный, сырой. Он подошёл к парапету, посмотрел вниз. Семь этажей асфальта.
«Хёнджин, — подумал он. — Ты сказал, что завтра будет лучше. Ты соврал. Завтра не наступило. Ни для тебя. Ни для меня.»
Он поставил ногу на край парапета.
— Стоять.
Голос за спиной. Твёрдый, злой, но в нём дрожала паника.
Феликс обернулся. Минхо стоял в дверях. Запыхавшийся, с мокрыми волосами, в чёрной куртке, которая блестела от дождя. Он смотрел на Феликса так, будто видел привидение.
— Отойди от края, — сказал Минхо.
— Зачем ты пришёл?
— Я следил за тобой после похорон. Знал, что ты сделаешь что-то глупое.
— Это не глупое, — Феликс покачал головой. — Это единственное правильное.
— Не правильно, — Минхо шагнул ближе. — Хёнджин умер не для того, чтобы ты прыгнул через три дня. Он умер, чтобы ты жил.
— Он умер, потому что я не смог умереть сам, — Феликс повысил голос. — Если бы я сделал это раньше, он был бы жив. Он не полез бы за этим грёбаным мороженым. Он не стоял бы на той дороге. Он был бы жив, слышишь?! Жив!
— А ты не знаешь! — закричал Минхо в ответ. — Ты не знаешь, что было бы! Может, он всё равно перешёл бы дорогу. Может, его сбила бы машина завтра. Или через год. Или он сам бы не выдержал своей вины! Ты не знаешь, мудак!
Феликс замер. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с дождём.
— Я не хочу без него, — прошептал он. — Я не могу. Он был единственным, кто смотрел на меня как на человека.
— Я смотрю, — тихо сказал Минхо.
— Ты смотришь как на вещь, которую хочешь.
— Теперь уже нет, — Минхо подошёл вплотную. Осторожно, как к раненому зверю. — Теперь я смотрю как на человека, который потерял того, кто был ему дороже жизни. И я знаю это чувство.
Феликс всхлипнул. Сначала тихо, потом громче. А потом разрыдался — в голос, как ребёнок, который потерял маму в толпе. Всё тело тряслось, ноги подкосились, и он упал на колени на мокрый рубероид.
Минхо опустился рядом. Обнял. Не как любовник — как брат, как друг, как человек, который тоже не спал ночами и тоже хотел умереть, но почему-то не умер.
— Плачь, — сказал Минхо. — Плачь, сколько надо.
Феликс уткнулся лицом ему в плечо и плакал. Слёзы смешивались с дождём, и нельзя было понять, где вода, а где боль.
— Он пытался спасти меня, — бормотал Фелиックス сквозь рыдания. — Он так старался. А себя не спас. Он был сломанным. Таким же, как я. А я не видел. Я думал, он сильный. А он просто умел прятать.
— Все мы умеем прятать, — сказал Минхо. — Я прятал любовь за ударами. Ты прятал боль за шрамами. Он прятал отчаяние за улыбкой. Мы все куски дерьма, которые притворяются людьми.
Феликс поднял голову. Глаза красные, опухшие, нос распух.
— Зачем ты меня остановил?
— Потому что Хёнджин не простил бы мне, если бы я дал тебе умереть, — ответил Минхо. — И себе я бы не простил.
— Мне всё равно.
— А мне нет.
Минхо взял лицо Феликса в ладони — грубо, но осторожно. Заставил смотреть в глаза.
— Слушай меня, — сказал он. — Ты хотел умереть. Я хотел, чтобы ты умер. Хёнджин хотел, чтобы ты жил. Теперь его нет. Остались только мы — те, кто хочет, чтобы ты жил, и те, кому насрать. Я больше не хочу, чтобы ты умирал. Я передумал.
— Почему?
— Потому что если ты умрёшь, его жертва будет бессмысленной. А я не хочу, чтобы Хёнджин умер просто так. Он умер ради тебя. Значит, ты должен жить. Ради него.
Феликс молчал. Дождь заканчивался. На востоке начинало светлеть — медленно, неохотно, но небо становилось серым, а потом бледно-розовым.
— Ради Хёнджина живи, — сказал Минхо. — Не ради меня. Не ради себя. Ради него. Хотя бы попробуй.
Феликс закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. Вспомнил, как Хёнджин учил его дышать — вдох на четыре, задержка на четыре, выдох на четыре, пауза на четыре.
— Я попробую, — сказал он шёпотом. — Но не обещаю.
— И не надо, — Минхо обнял его крепче. — Просто не умирай сегодня. А завтра — видно будет.
Они сидели на мокрой крыше, обнявшись, и смотрели, как встаёт солнце. Первый раз за много дней.
Феликс достал из кармана канцелярский нож. Минхо напрягся, но не двинулся. Феликс посмотрел на лезвие — оно заржавело, покрылось бурыми пятнами. Подержал в руке, взвешивая. Потом размахнулся и швырнул его вниз, с крыши.
Лезвие блеснуло в воздухе и исчезло в серой дымке.
— Больше не надо, — сказал Феликс. — Он не хотел, чтобы я резал себя.
— А ты хочешь?
— Не знаю. Но попробую не хотеть.
Минхо кивнул. Они встали, мокрые, дрожащие от холода и усталости. Феликс посмотрел на горизонт, где солнце пробивалось сквозь тучи.
— Хёнджин, — сказал он в пустоту. — Я попробую. Только ради тебя.
Ветер унёс его слова в серое небо. И где-то там, на другой стороне, Хёнджин, наверное, улыбнулся своей грустной улыбкой.
А Феликс остался жить. Потому что кто-то умер за него. Потому что кто-то обнял его на крыше. Потому что солнце всё-таки вставало.
Даже после самой тёмной ночи.