Призрак /Хёнликсы

Три дня в больнице Неаполя растянулись в вечность.

София почти не спала — сидела у кровати отца, держала его за руку, вглядывалась в бледное лицо с закрытыми глазами. Дженнаро приходил в себя лишь на минуты — мутный взгляд, слабое пожатие пальцев, невнятный шёпот — и снова проваливался в беспамятство.

Врачи разводили руками.

— Мы сделали всё, что могли, — говорил главный кардиолог, пожилой итальянец с усталыми глазами. — Сердце слишком слабое. Возраст, годы стресса, многолетнее злоупотребление... Если он и выживет, то останется прикованным к постели. И то ненадолго.

— Сколько? — спросила София.

— Месяц. Два. Полгода, если повезёт. Но чуда не будет.

София вышла в коридор и долго стояла, прижавшись лбом к холодной стене.

Минхо нашёл её там.

— Птичка...

— Я знаю, — перебила она. — Врачи сказали. Месяц. Может, два.

— Что думаешь?

— Не знаю. — Она повернулась к нему, и он увидел её глаза — красные, опухшие, но решительные. — Я не хочу хоронить его здесь. В этой стране, где он был только боссом мафии. Где у него нет никого, кроме Рицци и охраны.

— Ты хочешь увезти его в Сеул?

— Да. — Она выдохнула. — Глупо, да? Он мучил меня всю жизнь. А я хочу, чтобы он умер рядом.

Минхо помолчал, потом кивнул.

— Не глупо. Это по-человечески.

Он обнял её, и они стояли так посреди больничного коридора, пока мимо сновали медсёстры и санитары.

Вечером они собрались в маленькой палате, которую выделили для посетителей.

— Я согласен с Софией, — сказал Хёнджин, выслушав её. — Здесь ему не место. В Сеуле лучшие клиники, лучшие врачи. Чан уже связался с университетским госпиталем. Они готовы принять.

— А если он не переживёт перелёт? — спросил Феликс.

— Тогда он умрёт в небе. — Хёнджин говорил ровно, без эмоций. — Но это лучше, чем в этой дыре, под капельницей, в окружении чужих людей.

— Жёстко.

— Правдиво.

Феликс посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул.

— Ладно. Чё решать — надо делать.

Рицци, который стоял у двери, шагнул вперёд.

— Я лечу с вами.

— Рицци... — начала София.

— Я сказал. — Он поднял руку. — Я с ним двадцать лет. Я не брошу его сейчас.

— Хорошо, — кивнул Хёнджин. — Чан закажет ещё один билет.

Организация перелёта заняла сутки. Чан подключил все свои связи — частный медицинский самолёт, реанимобиль в аэропорту, бригада врачей сопровождающих. Деньги не играли роли — Чан сказал: «Сделаем красиво, чтобы потом не стыдно было вспоминать».

Дженнаро погрузили в самолёт на специальных носилках. Он был в сознании — мутном, плавающем, но узнал Софию, когда та села рядом.

— Дочка... — прошептал он.

— Я здесь, папа. Мы летим в Корею. Там тебя вылечат.

— Зачем? — еле слышно спросил он. — Я... я же мучил тебя...

— Тсс. — Она прижала палец к его губам. — Не сейчас. Потом поговорим.

Дженнаро закрыл глаза. По щеке скатилась слеза — первая за много десятилетий.

Самолёт поднялся в воздух, разрезая ночное небо над Неаполем. В иллюминаторе проплывали огни города, который был домом для стольких людей и тюрьмой для одного старика.

Феликс сидел в хвосте, прижавшись к Хёнджину.

— Как думаешь, он выживет? — спросил он тихо.

— Не знаю.

— А если нет?

— Тогда София хотя бы попрощается.

— А ты?

— Я? — Хёнджин посмотрел в окно. — Я уже попрощался. Четыре года назад, когда сбежал. Всё, что будет дальше — просто... точка.

Феликс сжал его руку.

— Я с тобой.

— Знаю.

Перелёт длился одиннадцать часов. Дженнаро то приходил в себя, то впадал в забытьё. София не отходила от него ни на минуту. Минхо приносил ей кофе, заставлял есть, но сам тоже почти не спал.

Рицци сидел в углу, молчал и смотрел в одну точку.

В аэропорту Инчхон их встретил реанимобиль и машины сопровождения. Чан организовал всё на высшем уровне — даже полиция перекрыла несколько улиц, чтобы скорая проехала быстрее.

Университетский госпиталь встретил их стерильной тишиной и суетой врачей. Дженнаро сразу увезли в операционную.

— Ждите здесь, — сказал профессор, главный кардиолог, пожилой кореец с умными глазами. — Мы сделаем всё возможное.

Они ждали.

Час. Два. Три.

София сидела на пластиковом стуле, вцепившись в руку Минхо так, что побелели костяшки. Хёнджин стоял у окна, смотрел на ночной Сеул. Феликс притулился рядом, положив голову ему на плечо. Рицци застыл статуей у дверей операционной.

В коридоре было тихо. Слишком тихо.

На четвёртом часе дверь открылась.

Вышел профессор. Снял маску. Посмотрел на них усталыми глазами.

— Простите, — сказал он. — Мы сделали всё, что могли. Но сердце не выдержало. Он умер на столе, двадцать минут назад.

София вскрикнула — коротко, сдавленно, как раненый зверь. Минхо обнял её, прижал к себе.

— Тсс, птичка, тсс...

Рицци медленно сполз по стене, закрыл лицо руками. Плечи его тряслись — этот сухой, жестокий убийца, который не боялся ничего, плакал, как ребёнок.

Хёнджин не двинулся с места. Стоял у окна, смотрел на город, и лицо его было непроницаемо. Только рука, которую сжимал Феликс, чуть дрожала.

— Хёнджин... — позвал Феликс.

— Я в порядке.

— Врёшь.

— Немного.

Феликс встал, обнял его со спины, прижался щекой к спине.

— Я здесь, — сказал он. — Я рядом.

Хёнджин накрыл его руки своими. И молчал.

Профессор подождал минуту, потом тихо сказал:

— Вы можете пройти. Попрощаться. Он в соседней палате.

София поднялась, шатаясь. Минхо поддержал её под локоть. Рицци встал следом.

— Идём, — сказала она.

Хёнджин не обернулся.

— Я позже, — сказал он. — Идите.

Они ушли.

Феликс остался с Хёнджиным вдвоём в пустом коридоре.

— Ты как на самом деле?

— Не знаю. — Хёнджин повернулся к нему. В глазах была пустота. — Он дал мне жизнь. Он же её и отнял. Я ненавидел его столько лет... а сейчас...

— Сейчас что?

— Сейчас его нет. И ненавидеть некого.

Феликс взял его лицо в ладони.

— Ты есть. Ты живой. И я рядом. Всё остальное — пофиг.

Хёнджин посмотрел на него — этого рыжего хулигана с наглыми глазами и добрым сердцем — и вдруг улыбнулся. Криво, устало, но улыбнулся.

— Ты невыносим.

— А ты меня любишь.

— Люблю.

Они поцеловались — коротко, но крепко. В пустом больничном коридоре, где за стеной лежало тело человека, изменившего их жизни.

Потом Хёнджин глубоко вздохнул.

— Пойдём попрощаемся.

— Ты уверен?

— Да. Он заслужил.

Они вошли в палату.

Дженнаро лежал на каталке, накрытый простынёй до подбородка. Лицо его, наконец, было спокойным — без гримас злобы, без напряжения власти. Просто старик, который устал.

София сидела рядом, гладила его по руке. Рицци стоял в углу, вытирая глаза. Минхо положил руку на плечо сестре.

Хёнджин подошёл к телу. Посмотрел на того, кто был ему отцом, учителем, врагом.

— Прощай, — сказал он тихо. — Я не прощаю. Но я помню.

Феликс взял его за руку.

— Пойдём.

Они вышли.

В коридоре уже светало. За окнами просыпался Сеул — шумный, безумный, живой.

— Что теперь? — спросил Феликс.

— Похороны. Потом жизнь.

— Вместе?

— Всегда.

Они пошли по коридору, держась за руки. Мимо сновали медсёстры, где-то плакал ребёнок, пахло лекарствами и надеждой.

Старая глава закончилась.

Начиналась новая.