Призрак /Хёнликсы

Ночь в Неаполе была душной и тяжёлой, как предчувствие беды. Воздух лип к коже, море не шумело — замерло, будто тоже ждало чего-то. На вилле Дженнаро горел свет только в спальне хозяина.

Старик лежал на кровати, глядя в потолок. Рубашка намокла от пота, дыхание было хриплым, прерывистым. В груди жгло так, будто туда засунули раскалённый прут.

— Рицци, — позвал он еле слышно.

Никто не ответил. Рицци был внизу, проверял посты охраны. Дженнаро остался один — впервые за много лет.

Он закрыл глаза, и перед ним поплыли лица. Хёнджин — маленький, грязный, но с глазами волчонка. София — смеющаяся, бегущая по саду с букетом полевых цветов. Жена — та, что умерла десять лет назад, так и не простив ему его жестокости.

— Простите, — прошептал он в темноту. — Простите меня все.

Боль в груди стала невыносимой. Дженнаро попытался встать, чтобы дойти до телефона, но ноги подкосились, и он рухнул на пол.

Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в темноту — лунный свет, падающий на фотографию дочери на прикроватном столике.

Рицци нашёл его через двадцать минут.

— Дон! — Он бросился к телу, перевернул на спину. Лицо Дженнаро было серым, губы синими. — Дон, не смейте умирать!

Он нажал кнопку вызова охраны, заорал:

— Скорую! Быстро!

Сам принялся делать массаж сердца — неумело, отчаянно. В голове билась одна мысль: он не должен умереть. Не сейчас. Не так.

Врачи приехали через пятнадцать минут — для Италии это рекорд. Дженнаро погрузили на носилки, воткнули капельницы, подключили к кислороду. Рицци сел в машину рядом, не отпуская руки старика.

— Держитесь, дон, — повторял он. — Держитесь.

В больнице была суета, крики, белые халаты. Дженнаро увезли в операционную, а Рицци остался в коридоре. Сел на пластиковый стул, уронил голову на руки и сидел так, не двигаясь, целый час.

Потом вышел врач.

— Инфаркт, — сказал он устало. — Обширный. Мы сделали всё, что могли. Состояние тяжёлое, но стабильное. Ближайшие сутки — критические.

— Он выживет?

— Не знаю. Будем бороться.

Врач ушёл. Рицци остался один в пустом коридоре. В голове крутились мысли — о долге, о чести, о том, что Дженнаро был для него не просто боссом, а почти отцом.

И о Софии.

— Она должна знать, — сказал он себе. — Что бы ни случилось — она должна знать.

Он достал телефон, нашёл номер, который ему передали люди Чана. Набрал.

— Алло? — раздался сонный женский голос. — Кто это?

— Донна София, — Рицци сглотнул. — Это Рицци. Я... я должен вам сообщить.

Тишина на том конце провода. Потом:

— Что случилось?

— Дон Дженнаро... ваш отец... у него инфаркт. Он в больнице. Состояние тяжёлое.

— Что? — голос Софии дрогнул. — Когда?

— Несколько часов назад. Я... я подумал, вы должны знать. Если захотите приехать... я помогу.

Долгая пауза. Рицци слышал, как она дышит — неровно, прерывисто.

— Спасибо, — сказала наконец София. — Я... я не знаю. Я перезвоню.

— Донна София...

— Я сказала — перезвоню.

Гудки.

Рицци убрал телефон и снова уронил голову на руки. В коридоре больницы было тихо. Где-то плакал ребёнок. Где-то разговаривали врачи. А он сидел и ждал.

В Сеуле было утро.

София стояла посреди кухни в квартире Минхо, сжимая телефон в руке. Перед глазами всё плыло. Только что она мирно спала, видела какой-то дурацкий сон про котов, и вдруг — этот звонок.

— София? — Минхо вышел из спальни, заспанный, взлохмаченный, в одних спортивных штанах. — Ты чего не спишь?

— Минхо... — Она повернулась к нему, и он увидел её лицо — бледное, с трясущимися губами. — Мне только что звонили. Отец... у него инфаркт.

Минхо мгновенно проснулся. Подошёл, взял её за плечи.

— Что случилось? Говори подробно.

— Рицци позвонил. Сказал, что отец в больнице, состояние тяжёлое. Спросил, приеду ли я.

— И что ты ответила?

— Не знаю! — София выдохнула. — Я не знаю, что делать. Он... он столько всего сделал. Он хотел меня за старика выдать. Он считал меня пустым местом. Но он же мой отец, Минхо!

— Тихо, тихо. — Минхо прижал её к себе. — Давай сядем и спокойно подумаем.

Они сели за стол. Минхо налил ей воды, себе кофе. В комнату начали выползать коты — Боря, Васька и мелкий Шайтан, который вдруг ткнулся носом в ногу Софии и замурчал.

— Смотри, — усмехнулся Минхо. — Даже Шайтан тебя жалеет. Это знак.

— Какой?

— Что ты должна ехать.

София посмотрела на него.

— Ты серьёзно?

— Серьёзно. — Минхо отхлебнул кофе. — Слушай, птичка. Я знаю, что он мудак. Я знаю, что он сделал много плохого. Но он твой отец. Если он сейчас умрёт, а ты не приедешь — ты будешь жалеть об этом всю жизнь. Я по себе знаю.

— Ты тоже жалеешь?

— Угу. — Минхо помрачнел. — Мои родители умерли, когда я был в бегах. Я даже не попрощался. Непрощённые долги — они хуже всего.

София смотрела на него и чувствовала, как решение созревает внутри.

— Я поеду, — сказала она. — Но не одна.

— Я с тобой. — Минхо кивнул. — Чан тоже захочет. И Хёнджин, наверное.

— Хёнджин?

— Ага. Он тоже должен поставить точку. Для него это важно.

В этот момент зазвонил телефон Минхо. Он глянул на экран — Чан.

— Слышал уже? — спросил Чан без приветствий.

— Слышал. Софии только что звонил Рицци.

— Мои люди тоже подтвердили. — Чан вздохнул. — Дженнаро в реанимации, шансов мало.

— Мы едем.

— Я знал. — В голосе Чана послышалась усмешка. — Я уже заказал билеты. На четверых. Ты, София, Хёнджин и Феликс.

— Феликс? Зачем?

— А ты думаешь, он отпустит Хёнджина одного? — Чан хмыкнул. — Этот рыжий теперь везде с ним. Как хвост.

— Логично. — Минхо посмотрел на Софию. — Когда вылет?

— Через шесть часов. Успеете собраться?

— Успеем.

Минхо отключился и повернулся к Софии.

— Ну что, птичка. Летим в Неаполь. Прощаться или мириться — покажет время.

Через четыре часа они были в аэропорту.

Хёнджин и Феликс уже ждали у стойки регистрации. Феликс выглядел взволнованным, Хёнджин — спокойным, как всегда, но в глазах читалось что-то... тяжёлое.

— София, — сказал он, подходя. — Ты уверена?

— Нет. — Она честно посмотрела на него. — Но должна.

— Я понимаю. — Хёнджин помолчал. — Я тоже должен. Попрощаться.

— Ты не хочешь его убить?

— Хочу. — Уголки его губ дрогнули. — Но не сейчас. Не так.

Феликс обнял Софию.

— Держись, — сказал он. — Мы рядом.

— Спасибо, малыш. — Она улыбнулась сквозь слёзы.

Они прошли на посадку. Самолёт взлетел, разрезая серое небо Сеула. В иллюминаторе проплывали облака.

София сидела у окна, сжимая подлокотник. Рядом Минхо дремал, положив голову на спинку кресла. Хёнджин и Феликс шептались на задних рядах.

— Страшно? — спросил Феликс.

— Нет. — Хёнджин посмотрел на него. — Странно. Я думал, что никогда не вернусь в Италию. А вот...

— Судьба.

— Судьба.

Феликс взял его за руку.

— Я с тобой.

— Знаю.

В Неаполе их встретил Рицци.

Он стоял у выхода из аэропорта, в том же чёрном костюме, но выглядел постаревшим лет на десять. Увидев Софию, он поклонился.

— Донна.

— Рицци. — Она подошла ближе. — Как он?

— Плохо. — Рицци опустил глаза. — Врачи сказали — если очнётся, то не скоро. Если вообще очнётся.

— Я хочу его видеть.

— Конечно. Я отвезу.

Они сели в машину. По пути в больницу никто не говорил. Только Феликс шепнул Хёнджину:

— Ты как?

— Нормально.

— Врёшь.

— Немного.

В больнице пахло лекарствами и смертью. Белые стены, тихие шаги, приглушённый свет. Они поднялись на третий этаж, прошли по коридору мимо поста медсестёр.

— Сюда, — Рицци открыл дверь в палату.

Дженнаро лежал на койке, опутанный проводами. Лицо серое, глаза закрыты, губы синие. Рядом пищал аппарат, отслеживая пульс.

София подошла к кровати, села на стул. Взяла отцовскую руку — сухую, холодную, в пигментных пятнах.

— Папа, — прошептала она. — Я здесь.

Дженнаро не ответил.

За её спиной стояли Минхо, Хёнджин и Феликс. Рицци остался в коридоре.

— Сволочь ты, — сказала София тихо. — Столько лет я была для тебя пустым местом. А сейчас... сейчас я здесь. Почему?

Аппарат пищал ровно.

— Я не знаю, простила ли я тебя, — продолжала она. — Но ты мой отец. И я не хочу, чтобы ты умирал один.

Тишина. Только писк и дыхание.

Хёнджин шагнул вперёд, встал рядом с Софией. Посмотрел на старика — на человека, который дал ему всё и отнял всё.

— Дженнаро, — сказал он ровно. — Я не прощаю тебя. Но я здесь. Потому что она здесь.

Феликс подошёл с другой стороны, взял Хёнджина за руку.

— Странная компания, — усмехнулся он. — Мафиози, учитель, хулиган и дочь. Прямо семейная драма.

— Заткнись, — беззлобно огрызнулся Хёнджин.

Вдруг рука Дженнаро дрогнула.

Все замерли. Старик открыл глаза — мутные, еле видящие.

— София... — прошептал он.

— Я здесь, папа. Я здесь.

— Прости... — Голос был еле слышен. — Прости меня... дурака старого... я... я всегда тебя любил... просто не умел...

— Тише, папа, тише. — София сжала его руку. — Не говори ничего.

— Хёнджин... — Дженнаро перевёл взгляд. — Ты... ты тоже прости...

— Молчи, — перебил Хёнджин. — Не трать силы. Мы ещё поговорим.

Дженнаро слабо улыбнулся — впервые за много лет.

— Хороший... ты... хороший... — Он закрыл глаза.

Аппарат запищал ровно. Жив.

София выдохнула и разрыдалась — тихо, уткнувшись лицом в отцовскую руку. Минхо подошёл, положил руку ей на плечо.

— Всё будет хорошо, птичка.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. — Он улыбнулся. — Но верю.

В палате было тихо. Аппарат пищал ровно, отсчитывая секунды новой жизни.

За окном вставало солнце. Неаполь просыпался. А в больнице, у постели умирающего мафиози, собрались те, кого он меньше всего ожидал увидеть. И это было важнее любых разборок.

— Мы останемся, — сказала София, поднимая глаза на Минхо. — Пока он не очнётся. Или...

— Или, — кивнул Минхо. — Мы останемся.

Хёнджин и Феликс переглянулись. В их глазах было понимание.

— Значит, Италия, — усмехнулся Феликс. — Кто бы мог подумать.

— Италия, — согласился Хёнджин. — Но теперь — на наших условиях.

За окном кричали чайки. Жизнь продолжалась. И даже смерть подождёт.