Призрак /Хёнликсы

Минхо сидел в медкабинете и смотрел в одну точку. За окном догорал сентябрьский вечер, солнце лениво сползало за крыши многоэтажек, выкрашивая небо в грязно-оранжевый. На подоконнике дремал рыжий кот — Борис, толстый наглый зверь, который считал себя главным в этом кабинете. Второй кот, Васька, дрых на шкафу с лекарствами. Третий, совсем мелкий и дикий, прятался под столом и шипел на каждого, кто приближался.

Минхо их не трогал. Он вообще никого не трогал последние полчаса — сидел, вертел в пальцах скальпель (стерильный, конечно, просто привычка) и думал.

Перед глазами стояло лицо.

Не лицо даже — профиль. То, как новый учитель математики поворачивает голову, когда поправляет запонки. Линия челюсти, разрез глаз, этот его холодный, пустой взгляд, от которого у Минхо внутри что-то неприятно екало.

Где-то он это уже видел.

Где-то. Когда-то. В другой жизни.

Минхо отложил скальпель, потер лицо ладонями. Кот Борис открыл один глаз, лениво зевнул и снова закрыл.

— Не смотри на меня так, — сказал ему Минхо. — Я не шизофреник. Просто память, блядь, дырявая, как решето.

Борис не ответил.

Минхо встал, подошел к окну, закурил, приоткрыв форточку. В школе курить запрещалось, но медкабинет был его территорией, и плевать он хотел на правила. Чан знал, но молчал — старые долги.

Он втянул дым, закрыл глаза, и картинка всплыла сама собой.

Пыль. Жара. Неаполь, мать его, пять лет назад. Он тогда работал не на себя, на людей покруче. Зачистка, простая и грязная — убрать троих, которые слишком много болтали. Минхо тогда еще не был Минхо, был просто наемником с хорошими навыками и полным отсутствием совести.

Он лежал на крыше, смотрел в прицел, ждал команду. А внизу, во внутреннем дворе виллы, стоял парень.

Молодой. Очень молодой. Белая рубашка, черные брюки, запонки — Минхо даже в прицел разглядел, как они блестят на солнце. Парень стоял спиной, разговаривал с кем-то, жестикулировал, а потом повернулся — и Минхо увидел профиль.

Тот самый. Челюсть, разрез глаз, холодная линия губ.

Сейчас, спустя пять лет, в школьном медкабинете в Сеуле, Минхо вспомнил это так отчетливо, будто это было вчера.

— Твою мать, — выдохнул он.

Парень с виллы — это был Хван Хёнджин?

Но тот парень был итальянец. Сын мафиози, говорят. «Принц Неаполя», как его там называли. А этот — кореец, учитель, сирота из Пусана.

Или нет?

Минхо затушил сигарету о подоконник, спрятал окурок в спичечный коробок — привычка, не оставлять следов. Коты проводили его равнодушными взглядами.

— Надо проверить, — сказал он вслух.

Борис дернул ухом.

— Или не надо. — Минхо почесал кота за ухом. — Если это он, если он реально тот самый… то я, блядь, работаю в одной школе с человеком, за голову которого неаполитанцы дадут столько денег, что я до конца жизни буду котов кормить черной икрой.

Он помолчал.

— А если он тот самый, и он здесь не просто так… то лезть к нему — самоубийство.

Коты молчали. Минхо вздохнул и вернулся за стол. Скальпель лежал на прежнем месте. Он взял его, повертел в пальцах, положил обратно.

Решение пришло само собой: наблюдать. Пока просто наблюдать. И молчать.

В конце концов, если Хёнджин — призрак, то будить призраков — последнее дело.

На крышу школы вели три пути: через пожарную лестницу со второго этажа, через чердак, который вечно был заперт, и через старую дверь в торце коридора третьего этажа, которую уже лет десять никто не открывал.

Ключ от этой двери Феликс стащил еще в прошлом году у завхоза.

Он сидел на парапете, свесив ноги в пустоту, и смотрел, как город внизу зажигает огни. В ушах — никакой музыки, только ветер и гул машин где-то далеко. В руке — банка колы, уже теплая, почти пустая. Сережки звякали, когда он поворачивал голову.

День выдался пиздец.

Сначала этот урок, где математик смотрел на него как на пустое место. Потом столовая — и этот полет, и запах, и то, как Хёнджин лежал под ним, спокойный, будто каждый день на него падают ученики. Потом Минхо в медкабинете, который обрабатывал рассечение и ржал как конь.

— Весело у вас, — сказал Минхо, заклеивая лоб пластырем. — Давно я так не смеялся. А ты, Феликс, молодец. Хоть как-то разнообразишь нашу скучную школьную жизнь.

— Заткнись, — буркнул Феликс.

— А чего ты покраснел, когда на нем лежал?

— Ничего я не краснел.

— Краснел-краснел. Я все видел. — Минхо улыбался своей садистской улыбкой. — Влюбился, что ли?

— В учителя? — Феликс скривился. — Ты охренел?

— А я ничего не говорю. Я просто спросил.

Феликс тогда послал его матом и ушел. Но внутри противно зудело.

Сейчас, на крыше, он думал об этом и злился еще больше. Ни в кого он не влюбился. Просто этот математик бесит его до усрачки. Просто Феликс хочет вывести его из себя любой ценой. Просто...

— Красивый вид.

Феликс подскочил на месте, едва не свалившись вниз. Банка с колой полетела в темноту, звякнула где-то далеко внизу.

Из тени за дверью вышел Хёнджин.

В руках — пакет с чем-то, одет все так же идеально, хотя на пиджаке, кажется, осталось пятно от соевого соуса. В темноте его лицо казалось вырезанным из мрамора — ни тени эмоций, только глаза блестят, отражая огни города.

— Вы? — выдохнул Феликс. — Вы как здесь?

— Дверь была открыта.

— Там кода нет! Там завхоз ключ прячет!

— Я нашел. — Хёнджин подошел к парапету, встал рядом, тоже посмотрел вниз. — Не боишься упасть?

— Не боюсь.

— Зря.

Феликс смотрел на него во все глаза. Сердце колотилось где-то в горле — от неожиданности, от близости этого человека, от того, что они здесь вдвоем, ночью, на крыше, и никто не знает.

— Вы следили за мной? — спросил он.

— Нет. Я просто люблю крыши.

— Врете.

— Опять? — Хёнджин чуть повернул голову, посмотрел на него. — Ты всегда всем говоришь, что они врут?

— Только тем, кто реально врет.

Хёнджин ничего не ответил. Достал из пакета банку пива, открыл, сделал глоток. Феликс уставился на пиво.

— Вы пьете на территории школы?

— Я пью на крыше. Это разные вещи.

— Уволят.

— Не уволят.

— Почему?

— Потому что не узнают.

Феликс хмыкнул. Помолчал, потом спросил:

— А мне дадите?

— Тебе восемнадцать?

— Семнадцать.

— Не дам.

— Ну и пошли вы.

Хёнджин снова посмотрел на него — долго, изучающе. Потом протянул банку.

— Один глоток. И ты ничего не видел.

Феликс взял банку, отхлебнул. Пиво было холодным, горьким, но почему-то самым вкусным в его жизни. Он вернул банку, вытер губы тыльной стороной ладони.

— Вы странный, — сказал он.

— Почему?

— Учителя так себя не ведут. Они орут, наказывают, в дневник пишут. А вы... вы просто существуете рядом. Как будто вам все равно.

— Мне не все равно.

— А на что вам не все равно?

Хёнджин замолчал. Смотрел на огни, пил пиво. Феликс ждал, и тишина между ними была почти осязаемой — густой, теплой, неловкой.

— На правду, — сказал наконец Хёнджин. — Мне не все равно на правду.

— В смысле?

— В прямом. Ты сказал вчера, что вычислишь меня. Зачем?

Феликс дернул плечом.

— Интересно. Вы не такой, как все. От вас пахнет... ну, не знаю. Деньгами. Опасностью. Вы не учитель.

— А кто?

— Не знаю. Поэтому и хочу узнать.

Хёнджин допил пиво, смял банку, убрал в пакет. Повернулся к Феликсу, и в темноте его глаза блеснули холодно, как у змеи.

— А если я скажу тебе правду — что тогда?

Феликс замер.

— В смысле?

— В прямом. Если я скажу тебе, кто я на самом деле — что ты сделаешь? Расскажешь друзьям? Пойдешь в полицию? Напишешь в интернете?

— Я...

— Ты хочешь знать, Феликс. — Хёнджин наклонился чуть ближе. — Но готов ли ты к тому, что узнаешь? Правда бывает разная. Иногда она убивает.

Феликс смотрел в его глаза и не мог отвести взгляд. Внутри все переворачивалось, сердце колотилось, руки вспотели.

— Я не боюсь, — сказал он, и голос предательски дрогнул.

— А зря. — Хёнджин выпрямился. — Бояться надо. Страх спасает жизнь.

Он развернулся и пошел к двери.

— Эй! — крикнул Феликс. — Вы куда?

— Домой. Поздно уже.

— А я?

— А ты иди в общагу. И не сиди на парапете — упадешь.

— Да пошли вы!

Хёнджин остановился у двери, обернулся. В темноте его лица почти не было видно — только силуэт, только белая рубашка.

— Феликс.

— Чего?

— Ты прав. Я не учитель.

И скрылся за дверью.

Феликс остался один. Ветер трепал волосы, сережки звякали, внизу гудел город. А он сидел на парапете, сжимая в руке пустую банку из-под пива, и думал только об одном: какого хера этот человек делает с его головой?

Вернувшись в шестнадцатую комнату, Хёнджин первым делом включил ноутбук. Руки слегка дрожали — не от холода, от адреналина.

Идиот. Он идиот. Не надо было подходить к этому мальчишке. Не надо было разговаривать с ним на крыше. Не надо было давать ему пиво и смотреть в эти глаза — наглые, дерзкие, но такие... живые.

Хёнджин запустил программу, проверил сервер. Ничего. Люди Дженнаро молчали, и это было хуже любой активности.

Он закрыл ноутбук, прошел в угол, отодвинул ковер. Тайник был на месте. «Глок» холодно блеснул в свете уличных фонарей.

Хёнджин достал пистолет, проверил обойму, снова убрал. Ритуал, успокаивающий нервы.

В голове крутилось лицо Феликса. То, как он смотрел на крыше — испуганно и завороженно одновременно. Как его губы коснулись банки с пивом. Как он сказал: «Вы не учитель».

— Идиот, — повторил Хёнджин вслух.

Лег на кровать, уставился в потолок. За стеной гудел кондиционер. Где-то далеко лаяла собака.

Он закрыл глаза и увидел Феликса. Тот сидел на парапете, свесив ноги, и смотрел на него с вызовом.

— Я все равно тебя вычислю, — сказал он во сне.

Хёнджин не ответил. Он уже знал, что это вопрос времени.

Вопрос только в том, что случится, когда правда выйдет наружу.